— В Гавани. На выставке «Инрыбпром-96». Представляли там свою фирму. Хальвдан и представлял.
— А ты там что делал?
— Удочки посмотреть с Федором заехали.
— Вот прямо так увидел тебя этот Хальвдан и тут же тебя в партнеры захотел?
— Ни хрена себе — «прямо так»! Я месяц поручителя искал.
Мать неожиданно резко сменила тему:
— А почему ты про деда спрашивал?
— Когда?
— Перед Новым Годом. Когда я тебе звонила. Помнишь, сказал, что он тебе приснился?
— Приснился и приснился. А что?
— Ты просто так спрашивал?
— А как еще я мог спрашивать?
— Да что ты в самом деле, Ангелина… Сигизмунд, налей матери водочки.
— В самом деле, мать, что ты из мухи слона делаешь?
— Знаешь, Гоша, — печально проговорила мать, — хоть и грех это, о покойниках плохо говорить, тем более, об отце, а только сдается мне: сатанинскими делами дед занимался…
— Это ты про то, что он руками зеков ДнепроГЭС после войны восстанавливал? Так в этой стране все руками зеков делалось…
Мать помолчала, опустив глаза. Потом залпом проглотила рюмку, придвинутую к ней отцом, и сказала, поджимая губы:
— Хоть и состояла двадцать лет в партии, а как помер дед — в костел пошла. Свечку за упокой души поставила… А свечка-то погасла. Не захотела гореть. Я снова зажигаю, а она взяла и сломалась… Вот так-то, Гоша.
Всю дорогу до дому дед упорно не шел из мыслей. Да еще этот разговор с матерью — мутный… Что мать так завелась? Из-за того, что соврал сдуру, будто приснился ему дед?
А в самом деле, что его дернуло про деда-то тогда спросить? Из-за имени, наверное. Тут тоже имелось противоречие. Мать много лет носила отчество «Сергеевна», а не «Сигизмундовна». Еще одна тайна, которыми изобиловала семейная история. Польское происхождение, небось, скрывала. Белопанское. Только вот зачем? Дед-то не скрывал. Так и звался «Сигизмунд Казимирович». И никто его не трогал. И из партии, а также с каких-то руководящих постов (каких — Сигизмунд точно не знал) не просил.
Впрочем, вся история материнского рода Стрыйковских была таковой. Маловразумительные объяснения типа «времена были такие» — вот и все, чего удавалось добиться Сигизмунду от матери. Причем, говорилось это таким тоном, что терялась всякая охота расспрашивать дальше.
Сам Сигизмунд деда помнил плохо. Помнил, что курил дед много. И только «Герцеговину Флор». Как товарищ Коба. Или нет… Коба их в трубку потрошил… Длинные такие папиросы. Они у деда не переводились. Похоже, кормился Казимирович с какого-то закрытого распределителя. И сытно кормился. Со смертью деда в доме стало ощутимо голоднее, дефициты исчезли.
А где работал дед? Еще одна тайна, как и за что он свой орден получил? Не хочется думать, что в ГУЛАГе. Сигизмунд предполагал, что дед был занят партийно-хозяйственной деятельностью, причем занимал высокие посты, хотя дослужился только до полковника. И это в войну-то! Выше то ли не пустили, то ли сам не захотел задницу подставлять разным там чисткам. Хотя, скорее всего, не пустили — учитывая «Казимировича»…
По смутным воспоминаниям Сигизмунда, дед был заносчив, деспотичен, сварлив и, видимо, исступленно честолюбив, как любой нормальный поляк.
Один-единственный раз дед пришел забрать Сигизмунда из детского сада. Пришел рано, часа в четыре, сразу после «тихого часа». Сигизмунд достойно отбывал в углу. Дед изъявил желание забрать внука. Воспитательница принялась жаловаться, объяснять, за что малолетний Морж стоит в углу. Дед оборвал ее как-то очень по-партийному, едва ли не матом, забрал Сигизмунда домой, а дома выпорол.
Потом закурил «Герцеговину» и, окутывая дымом, спросил спокойно: «Знаешь, за что выдрал?»
Размазывая сопли, внук проскулил, что не знает. За угол, наверное. За плохое поведение.
Дед ответил, что вовсе не за плохое поведение. А за то, что позволил в угол себя поставить.
«Что же мне, выскакивать из угла надо было?» — всхлипнул Сигизмунд-сопляк. На что старший Сигизмунд сурово ответствовал: «Не вставать».
На похоронах деда, вспомнилось вдруг Сигизмунду, разыгрался мимолетный скандал. Так, задел по касательной и сгорел, как мотылек на огне свечи. Растолкав мрачных прямоугольных стариков в тяжелых пальто, к дедову гробу с солидными золочеными гирляндами и лентами прорвалась молодая женщина. Очень молодая, немного моложе матери. Из-под густой черной вуали разлетались золотистые волосы. Левой рукой она сжимала муфту, правой тискала темно-красные розы. Она пала на гроб, обхватила его руками и взвыла. А после почти мгновенно исчезла; никто даже не понял, как и когда ее утащили и кто это сделал. Больше Сигизмунд ее никогда не видел.