Так все и было. Он не причинял мне боль сам, но не пытался обезопасить меня. Он меня будто игнорировал. Только лучше бы он меня правда игнорировал. Тогда бы я знал, как себя вести. Он мог быть добрым. Не добрым, но нормальным. Он почти каждый вечер готовил мне ужин, следил, чтобы я брал сэндвич в школу. Делал то, что не мог не делать, потому что иначе другие заметили бы. А вот того, что замечают дети, он не делал. Не обнимал, не целовал, не утешал, не любил. С ним я чувствовал себя маленьким. Я ощущал себя лишним. Даже доброе, нормальное – он делал назло. Чтобы напомнить, как много я ему должен. Как я разрушил его жизнь.
Потому что в этом дело. К этому все сводилось. Я выяснил это, только повзрослев. Не совсем выяснил. Как назвать, когда отец сам все рассказал, по мне это не одно и то же. Он рассказал, что они вообще меня не хотели. Ни он, ни она.
Вот так, без обиняков, просто выложил все. Уже после смерти матери, когда полагал, что я все пойму. Винил религию. Они оба католики. И из-за религии они не избавились от меня. Когда узнали, что мама забеременела. Они еще даже не были женаты, получается, двойной грех, да? Или был бы, если бы она еще и аборт сделала.
Как бы то ни было.
Главное, что они меня оставили, и я разрушил мамину жизнь. Ей пришлось бросить работу, как рассказал отец. Пришлось пожертвовать карьерой. Из-за здоровья. Кстати, это его любимое слово. Пожертвовать. Когда он говорил со мной о том, что он или мать сделали для меня, он всегда говорил «мы пожертвовали тем», «она пожертвовала этим», «слушай, ты хоть раз бы поблагодарил». Когда он мне это сказал – это было чуть позже – я помню, что ответил, что не знаю, за что мне благодарить, и это единственный раз, когда он меня ударил. Шлепнул прямо по лицу. Жалкое зрелище. Ударить вот так. Так бьет маленькая девочка, а не мужчина.
А потом он рассказал, что они вообще меня не хотели, и тогда все обрело смысл.
Мы тогда были в спальне отца. Когда-то она была комнатой родителей, и я просматривал ее вещи. В коробки на верхних полках шкафа мне нельзя было заглядывать, но я все равно это сделал и обнаружил кипу старых фотографий моей мамы в молодости, с друзьями, с родственниками, наверное, с родителями, короче с людьми, которых я никогда не встречал. И тут он меня застукал.
– Убирайся! – заорал он. – Убери свои грязные ручонки прочь от маминых вещей!
Я стал спорить, говорил, что у меня столько же прав видеть их, сколько у него. А отец такой:
– Нет у тебя никаких прав! Никогда не было. – Он не остановился, пока не выпалил все. – Она тебя не любила. Никогда тебя не хотела. Ты был ее проклятием. Проклятием, которое в итоге убило ее.
Это как… один из тех моментов, когда внезапно все встает на свои места. Почему мне всегда было так одиноко. Я едва помню мать и не помню, почему не расстроился, когда она умерла.
Знаю, что ты думаешь, Сюзанна.
Да. Опять. Я знаю.
Думаешь, ты наконец поняла. Верно? Бедняга Адам. Родители не любили его. Озлобленный, травмированный, вломился в первый попавшийся офис. Ты наверняка гадаешь, можешь ли вообще помочь мне. Можешь ли исцелить меня. Кто знает? Может, при обычных обстоятельствах и смогла бы.
Только это не конец истории. Ты наверняка и сама догадываешься.
Вот настоящий конец: это ложь. Умная, потому что запрятана в правде. Так винил ли отец меня в смерти матери? Говорил ли, что они меня не хотели. Он – да. Но не они. И это не все. Даже не половина всего.
Так, Сюзанна?
– Давай прервемся.
– Что? Почему?
– Я хочу пить. Слишком много говорил. Тебе-то хорошо, у тебя вон бутылка с водой, а у меня во рту ни капли не было.
– На столе рядом с тобой графин с водой. Стаканы чистые, не волнуйся.
Адам морщится.
– Я не пью воду. Не понимаю, что в этом находят. У тебя наверняка там есть кухонный уголок, – он показывает рукой на дверь. – Может, там есть сок или что-то такое.
– Сок?
– Да ладно. Ты же можешь провести мне экскурсию, – сказал Адам, вставая.
– Но… – Сюзанна… расстроена? Правда? Проверяет и обнаруживает, что да. Она не хочет здесь быть, все отдаст, чтобы оказаться где-то еще, но рассказ Адама увлек ее. Наверное, все так, как говорит Адам. Подобные истории идут ей на пользу. И хотя она слышала уже множество вариаций этого рассказа, каждый по-своему уникален.
– Думаю, ты безумно хочешь выйти из комнаты. Испытываешь легкую клаустрофобию. Совсем чуть-чуть? Как в ловушке?
Сюзанна стоит, слегка покачиваясь. Адам ножом приказывает ей показывать дорогу.
Герати. Адам Герати. Кэтрин Герати. Стефен Герати. Герати. Герати. Герати.
Это имя ничего не говорит Сюзанне. До сих пор она о нем особо не задумывалась, считая выдуманным. Конечно, оно все еще может оказаться фальшивым