— Они говорят, что жить буду и всё у меня заебись, — слегка улыбнулся Илья, но вышло у него совсем невесело.</p>
<p>
— Бля, как это не говорят? Они руки твои видели? — Дойч потрогал друга за почерневшие конечности. — Это некроз, не?</p>
<p>
— Дружище, я не ебу, — устало выдохнул Илья. — Говорят, полежать у них ещё надо, может, потом что-то скажут.</p>
<p>
— Это какое-то ебланство, — продекламировал недалёкую от истины сентенцию Дойчлянд.</p>
<p>
</p>
<p>
Около часа герой пытался приободрить друга, после чего двинулся по страшным, кишащим тараканами и безумцами (в халатах и без) коридорам в поисках лечащего врача Ильи.</p>
<p>
</p>
<p>
Пожилой седовласый мужчина, выполнявший роль эскулапа, только развёл руками, ничего большего, чем то, что уже знал о своём состоянии Илья, Дойчлянду не сказав. Так уж заведено, что в курс дела вводят только родственников. Но даже сам больной, видимо, в эту категорию не попадает.</p>
<p>
Не узнав ничего продуктивного, Дойч сгонял в магазин, накупил на все свои триста рублей разной вкусной ерунды, отнёс подгон Илье и поехал домой.</p>
<p>
</p>
<p>
А дома набирал обороты локомотив Праздника, конечной остановкой которого был день рождения Ефрейтора. В притон стекались все сливки подпольного общества: традиционалисты, купчинские гепатитные наркоманы, тусовщики и прочие друзья злачной вписки.</p>
<p>
Дойчлянда встретили сливовым вином и даже кое-какой жрачкой, сварганенной на скорую руку. После трапезы у героя не осталось никаких моральных сил, и он заперся в своей комнате.</p>
<p>
Отдохнуть у него не получилось, поскольку через полчаса в дверь стал ломиться слегка пьяненький Миро. Герой испытывал эмоциональную зависимость от цыгана. Даже в минуты внутреннего опустошения или частых приступов отчуждённости и отчаяния, Дойчлянд принимал Миро. В этот раз случилось то же самое.</p>
<p>
Пока комната матери Дойчлянда взрывалась звуками музыки, пьяным гоготом, топтанием и хлопаньем, келья героя наполнялась водочным умиротворением. Миро редко приходил с пустыми руками.</p>
<p>
</p>
<p>