Подобная картина помогает понять, почему в течение нескольких месяцев после октябрьского переворота в Петрограде видные противники большевиков (такие, как Струве) могли свободно передвигаться по стране и даже вести легальную политическую работу.
Непосредственно после переворота Струве отошел от общественной деятельности. 15 ноября он выступил в Академии наук с докладом о торговой политике (#537), две недели спустя — с еще одним докладом, посвященным классификации доходов (#534). Затем, где-то в середине декабря, он покинул Петроград и отправился на юг[20]. Инициатором поездки выступил Григорий Трубецкой, который, опасаясь ареста, предложил Струве отправиться на территорию Войска Донского, где Алексеев, Каледин и другие военные и политические деятели занимались организацией вооруженного сопротивления немцам и большевикам[21]. Трубецкой добыл целый железнодорожный вагон, который позволил беглецам путешествовать с дореволюционным комфортом. Помимо самого Трубецкого и Струве, в группу входили три молодых человека: сын Струве Глеб, сын Трубецкого Петр и сын В.Н. Львова. Струве ехал по документам, выданным Земским союзом (членом которого он оставался в годы войны), якобы командировавшим его на Кавказ. У молодых людей имелись свидетельства о том, что они поправляют здоровье после боевых ранений. (Петр Трубецкой в то время действительно приходил в себя после скарлатины.) Путешествие шло без приключений, но на границе казачьих земель в вагон поднялся большевистский патруль, проверявший у пассажиров документы.
Бумаги старших удовлетворили солдат, но с молодым Струве и Львовым вышла заминка: обоим предложили покинуть поезд. На помощь пришел Трубецкой. «Даю вам слово князя Трубецкого, — сказал он, — что молодые люди следуют к месту назначения, указанному в их документах». Командир стражи щелкнул каблуками, взял под козырек и со словами «слушаюсь, Ваше превосходительство» вышел из купе.
Приехав в Новочеркасск — столицу Войска Донского — в середине декабря, Струве и его спутники застали нарождающееся национальное движение в состоянии разброда[22]. В середине ноября генерал Алексеев, прибывший на Дон с намерением создать совместно с казаками дисциплинированные и патриотично настроенные вооруженные формирования, основал Добровольческую армию. «Организационная группа московских общественных деятелей» обещала поддержать его людьми и деньгами. Алексеев являлся блестящим штабным офицером, одним из лучших в то время, но лидером он явно не был: ему не хватало личных качеств, необходимых боевому командиру. К счастью для него, в декабре в Новочеркасске объявился Корнилов. Прославившийся своей импульсивностью и безрассудностью («лев с овечьими мозгами»), этот генерал пользовался огромной популярностью в войсках. Алексеев предложил разделить командование: он был готов принять на себя финансовые и административные вопросы, уступив Корнилову непосредственно военное руководство. Но последний, настаивая на безраздельной власти над армией, отверг эту идею, а когда Алексеев сумел заручиться поддержкой политиков, продолжавших прибывать в Новочеркасск из центральной России, Корнилов пригрозил отставкой и отъездом в родную ему Сибирь.
Преимущества каждого из генералов обсуждались на нескольких бурных заседаниях, состоявшихся в Новочеркасске в декабре и январе. Струве, принимавший участие в этих встречах, изо всех сил пытался смягчить противоречия между оппонентами. Присутствовал он и на решающей сессии 29 января 1918 года, на которой конфликт был наконец разрешен. Отчасти силой логики, но в основном угрозами лишить московских денег гражданские сторонники Алексеева убедили Корнилова согласиться с разделением командования. Раздосадованный поражением, тот немедленно перевел свою ставку из Новочеркасска в Ростов; там, полагал он, политики не смогут ему надоедать.
Струве считал Добровольческую армию ядром, вокруг которого со временем объединятся все патриотические силы России и которое положит конец анархии. Подобно прочим политическим деятелям, он прибыл на Дон с намерением предоставить свои знания и опыт генералам, стремящимся восстановить российскую государственность. К несчастью для него и его коллег, сами генералы воспринимали данную проблему несколько иначе. Именно на политиков они возлагали ответственность за горести, обрушившиеся на Россию. Причем в тонкости различий между социалистами, коммунистами и либералами военные не вдавались: для них все в равной степени были виновны. Генералы полагали, что чем меньше политики будет в стране, тем лучше. Возмущение Корнилова «политиканами, сующими нос не в свое дело», оказалось лишь крайним выражением чувств, разделяемых значительной долей офицеров Добровольческой армии.
В январе 1918 года с генералами договорились о том, что гражданские общественные деятели образуют совещательный политический орган — Донской гражданский совет. Струве стал постоянным членом этой структуры. Ее функции были определены не слишком четко (характерное качество всех политических институтов, дававших рекомендации военным в годы гражданской войны); в то же время предполагалось, что совет будет представлять генералам свои предложения по тем или иным вопросам, поддерживать контакты с деловыми и общественными кругами центральной России и служить каналом для передачи денежных средств, поступающих из Москвы.
К тому времени положение дел казалось достаточно обнадеживающим, но очень скоро ситуация изменилась к худшему. Предводители Добровольческой армии решили базироваться на территории Войска Донского, поскольку думали, что могут положиться на местное казачество; кроме того, их поддерживал атаман Каледин, который был ярым русским националистом. Но в январе 1918 года на Дон пришла революционная смута, поставившая перед армией вопрос о том, насколько долго она сможет полагаться на гостеприимство казаков. Беспорядки были порождены конфликтом между местными малоземельными крестьянами, в большинстве своем переселенцами из других регионов России (так называемыми «иногородними»), и коренными зажиточными казаками. Среди первых оказалось также множество дезертиров, которые, пробираясь зимой 1917–1918 годов с развалившегося Кавказского фронта домой, будоражили молодых казаков. Старшее поколение, всеми силами старавшееся отстоять свою собственность от посягательств «пришлых», столкнулось с бунтом собственной молодежи и не желало добавлять к своим заботам проблемы Добровольческой армии. Некоторые даже считали, что присутствие добровольцев на их территории провоцирует «красных», и призывали армию убраться как можно скорее. Каледин, неспособный далее управлять собственными людьми, впал в депрессию; 11 февраля он оставил свой пост и в тот же день застрелился. С его гибелью Добровольческая армия лишилась самого верного сторонника в рядах донского казачества. Отношение к ней повсеместно было враждебным. Рядовые казаки отказывались от сотрудничества; иногородние, дезертиры и городские рабочие были откровенно недружелюбны; в довершение ко всему, с севера на Новочеркасск и Ростов надвигалась большевистская армия, посланная Лениным на подавление зарождающейся «Вандеи».
В таких условиях Корнилов пришел к выводу о неизбежности эвакуации. После некоторых колебаний он решил перебросить свои войска на земли кубанских казаков, которые считались непреклонными противниками коммунистов. 22 февраля он повел свою небольшую армию — от 4 до 5 тысяч человек, в основном молодых офицеров и студентов — из Новочеркасска на юг. Так начался легендарный «ледяной поход» Добровольческой армии — бросок, совершенный по враждебной территории и в тяжелейших погодных условиях. По всей видимости, Струве и прочие члены Донского совета собирались сопровождать добровольцев в этой степной эпопее, но их планы были отвергнуты генералами, не желавшими обременять войска стариками-гражданскими[23]. Для Струве, скорее всего, такое решение оказалось благом, поскольку ему едва ли удалось бы пережить страшный, сопровождавшийся почти непрерывными боями восьмидесятидневный переход через тысячу километров снежной пустоши.
После ухода армии Струве на некоторое время задержался в городе. Но время подгоняло: дальше откладывать отъезд было нельзя, так как захватившая Ростов большевистская армия неумолимо приближалась к Новочеркасску. Он выехал 23 февраля, незадолго до прихода «красных», сопровождаемый Трубецким и его сыном. С ними отправился также молодой писатель Николай Арсеньев, заменивший Глеба Струве, который был арестован и в качестве заложника брошен в тюрьму. Хотя нам довольно трудно представить Струве в седле, не вызывает ни малейших сомнений то, что он и его спутники покинули Новочеркасск верхом[24]. Они намеревались как можно скорее пересечь территорию Войска Донского, направляясь к Царицыну, а там сесть на московский поезд. Это путешествие стало одним из самых злополучных эпизодов в жизни Струве и едва не завершилось трагедией[25].
Выехав из Новочеркасска, путники сменили лошадей на сани, которыми правил надежный казак. Первым пунктом назначения была Константиновка, большое казачье село, до которого добрались беспрепятственно. Там вся группа расположилась на ночлег в избе, принадлежавшей родственнику их провожатого. Кто-то, однако, выследил пришельцев и сообщил местным властям о пребывании в селе незнакомцев. Вечером в избу для проверки документов явился патруль. Как ни странно, путешественники были не готовы к столь предсказуемой встрече. Трубецкой имел бумаги, удостоверявшие, что он — московский торговец, прибывший на юг для закупки продовольствия, но при этом его паспорт был выписан в Новочеркасске, бастионе «контрреволюции», а не в Москве, и разъяснить это несоответствие он не мог. Дело оборачивалось весьма скверно. Струве и Арсеньев, слушая запинавшегося Трубецкого, уже думали, что все пропало. Если бы патрульные тщательно обыскали их вещи, то нашли бы пачку писем офицеров Добровольческой армии родственникам, оставшимся в советской России. В каблуках башмаков, брошенных Трубецким перед входом в избу, были спрятаны золотые монеты. Он не потрудился даже спороть со своих вещей золотые вензеля, свидетельствующие о его княжеском происхождении.
Патруль, однако, ушел, не сделав обыска. Снаружи был поставлен охранник. Все четверо оказались под домашним арестом, имея все основания опасаться того, что довольно скоро их выведут из избы и расстреляют. В то время казни подозрительно выглядевших «буржуев» были довольно незамысловатой процедурой, поскольку палачам не приходилось отчитываться перед кем-либо, а собственные труды они всегда могли возместить, «национализируя» вещи казненных.
Струве в Стокгольме в январе 1919 гола, вскоре после бегства из России
Григорий Трубецкой
Струве, Нина Струве и их сын Аркадий, Прага, 1920-е годы
Струве в Белграде, 1930-е годы
Благотворительная шахматная партия в пользу эмигрантов, организованная в Париже в 1928 году; на заднем плане гроссмейстер А. Алехин
Николай Бердяев, 1934 год
Пока они ждали своей участи, Арсеньев достал Библию и в ночной тиши начал читать псалом, в России традиционно связываемый со смертью:
«Сколько дней раба Твоего? Когда произведешь суд над гонителями моими?..
Вижу отступников, и сокрушаюсь; ибо они не хранят слова Твоего…
Призываю Тебя; спаси меня, и буду хранить откровения Твои…» (Пс., 118,84; 146; 158)
Примерно в два часа ночи в дверь постучали; к изумлению путешественников, то был не командир патруля, но их возница. Этот человек договорился с патрульными, убедив их в том, что его гости — не шпионы. Охрану сняли; им нужно было без промедления собирать вещи и уезжать. Возок снова двинулся на восток, остановившись только для того, чтобы закопать в снегу злополучные письма.
Через три часа они прибыли на какой-то отдаленный хутор. Его хозяин, хороший знакомый возницы, предложил им еду. Попытка Арсеньева вымыть руки вызвала неудовольствие Струве, который усмотрел в этом опасное излишество: приверженность личной гигиене была отличительным знаком контрреволюционеров. После короткого отдыха они продолжили путь. Примерно через час их остановил еще один патруль, представлявший, как выяснилось позже, местный Военно-революционный совет, только что расправившийся с несколькими казачьими офицерами. Командир приказал вознице вернуться назад, в Константиновку. Правда, прошедший затем обыск не выявил ничего подозрительного; даже княжеские монограммы Трубецкого не попались солдатам на глаза. Паника охватила путников лишь в тот момент, когда один из солдат, копаясь в бумагах Арсеньева, нашел листок с гимном Добровольческой армии. Он показал находку офицеру, но тот, будучи, видимо, неграмотным, или же просто не вникнув в суть дела, молча вернул бумажку владельцу. Закончив обыск, командир под охраной отправил четырех задержанных обратно, а багаж оставил у себя. В Константиновке их доставили в чрезвычайный военный трибунал. На сей раз инициативу взял на себя Арсеньев, представивший членам трибунала бумаги, из которых следовало, что он — преподаватель Московского университета, возвращающийся домой для возобновления своей научной деятельности. Затем подошел черед Струве. Его фамилия привлекла внимание одного из допрашивающих; тому хотелось знать, не является ли задержанный родственником известного астронома Василия Васильевича Струве. После того как в данный вопрос была внесена ясность, ни Трубецкого, ни его сына просто не стали допрашивать. Убедив трибунал в том, что они являются всего лишь безобидными учеными, четверка отправилась дальше. Перед отъездом они догадались попросить выписать им документы, свидетельствующие, что группа направляется в Москву через Царицын. Это гарантировало путешественникам безопасность на всю оставшуюся часть дороги.
[20] Мое повествование о путешествии Струве на Дон основывается по большей части на мемуарной записке «П.Б. Струве в 1918–1919 гг.», подготовленной по моей просьбе в ноябре 1976 года профессором Глебом Струве.
[21] См. высказывания Струве о Трубецком: 30/1-18; #609; #610; #627/297-298.
[22] См. краткие воспоминания Струве о пребывании в Новочеркасске: 25/6-26а.
[23] См.: А.И. Деникин. Очерки русской смуты. — Париж, 1921–1924. - T. II. — С. 233.
[24] А.С. Лукомский. Воспоминания. — Берлин, 1922. - T. I. — С. 296.
[25] Рассказ о возвращении Струве в Москву основывается на воспоминаниях профессора Николая Арсеньева, записанных мной в Нью-Йорке 26 марта 1965 года.