Соблазняющий разум. Как выбор сексуального партнера повлиял на эволюцию человеческой природы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пока не наступила эпоха машинного копирования, украшения и произведения искусства проработанностью деталей и аккуратностью исполнения демонстрировали приспособленность своего создателя. Современные технологии нарушили эту древнюю сигнальную систему, обесценив точность и аккуратность и создав разрыв между врожденными и приобретенными эстетическими вкусами. Наши врожденные, народные представления об эстетике диктуют, что ценнее всего четкость узора, реалистичность изображения, яркая расцветка и другие традиционные показатели приспособленности. Но мы выучили и новые эстетические принципы, основанные на идеологии потребления и рыночной стоимости. Когда вещи ручной работы стали в среднем дороже продуктов массового производства, мы научились ценить признаки ручного труда (грубоватый узор, случайные ошибки, неровности поверхности, кривоватую форму, непрактичный дизайн), даже если они конфликтуют с нашими врожденными вкусами. Но при выборе заводских вещей мы по-прежнему должны руководствоваться народными предпочтениями, чтобы отличать качественный товар от некачественного. Из-за этого возникает путаница.

Вот очень известный пример: в 1926 году Константин Бранкузи[56] отправил свою “Птицу в пространстве”, бронзовую скульптуру обтекаемой формы, на выставку из Европы в Нью-Йорк. Таможенная служба США попыталась взыскать с отправителя 40-процентную таможенную пошлину. Она аргументировала это тем, что объект вовсе не похож на птицу и его следует расценивать как деталь механизма, облагаемую ввозной пошлиной, а не как беспошлинное произведение искусства. В защиту Бранкузи несколько месяцев выступали художники и критики, симпатизирующие модернизму, и в итоге суд вынес решение в его пользу. Судья пришел к выводу, что эта работа “красива, и пусть ассоциации с реальной птицей несколько затруднены, на скульптуру все равно приятно смотреть”. “Птица в пространстве” совершенна по форме и имеет идеально гладкую поверхность, что пришлось бы по вкусу гоминидам плейстоцена. Однако она едва не оказалась даже слишком совершенной, чтобы ее посчитали искусством в наш век.

Рубило как украшение

По каменным рубилам видно, что гоминиды заботились о совершенстве формы и отделки своих изделий. Популяризатор науки Марек Кон и археолог Стивен Митен независимо предположили, что симметричные рубила должны были поддерживаться половым отбором как индикаторы приспособленности. Если их доводы верны, тогда рубило – это первый образец искусства гоминид и первое веское доказательство участия полового отбора в создании материальной культуры человечества.

Два с половиной миллиона лет назад наши предки, у которых тогда еще был небольшой мозг, научились откалывать от камней острые фрагменты – отщепы – и пользоваться ими как лезвиями. Сами камни со сколотыми краями – чопперы – тоже шли в дело и служили чем-то вроде топоров без рукояток. Этот базовый набор инструментов – отщепы и чопперы – миллион лет был незаменим в охоте и собирательстве. Затем, около 1,6 миллиона лет назад, африканские гоминиды (Homo erectus), мозг которых уже достиг средних размеров, научились изготавливать уникальное орудие, которое археологи назвали рубилом. Рубило – это обтесанный камень, по форме и размеру напоминающий распрямленную детскую ладонь со сведенными пальцами. У рубила заостренные края и один острый кончик. Очертаниями это нечто среднее между грушей и треугольником. Верхняя и нижняя поверхности симметричны (другое название рубил – бифасы[57]), левая и правая – тоже. Материалом для рубил чаще всего служил кремень, иногда – кварцит и обсидиан.

Рубила были невероятно популярны. Наши предки мастерили их больше миллиона лет, пока около 200 тысяч лет назад их мозг не достиг современных размеров и они не превратились в древних Homo sapiens. Рубила находят в Африке, Европе и Азии в огромных количествах, иногда сотнями в месте одной раскопки. Единообразие строения рубил при такой широкой географии и долгом существовании нельзя объяснить культурным подражанием. Заимствованные элементы, как правило, со временем все больше и больше отклоняются от оригинала: с языками, например, это происходит за несколько сотен лет. По-видимому, рубила были для гоминид тем же, что шалаши для шалашников – частью их расширенного фенотипа, обусловленной наследуемой склонностью к созданию объектов определенного типа.

Но почему вообще рубила вошли в жизнь наших предков? В целом это неплохое орудие. Рубило имеет достаточно протяженную режущую поверхность при малом весе; оно чуть безопаснее и проще отщепа при использовании для разделки туш крупных животных. Но из-за режущего края со всех сторон рубило сложно держать в руках – как нож без ручки. К тому же для почти любой практической задачи было достаточно заостренных отщепов и обтесанных чопперов.

Быть может, рубила были метательными снарядами, а не ручными инструментами? Герберт Уэллс в 1899 году предположил, что наши предки могли кидать их в добычу, но гипотеза “убийственного фрисби” не подтвердилась. В 1997 году археологи обнаружили в угольной шахте немецкого города Шёнингена несколько хорошо сохранившихся еловых копий длиной около двух метров. Конструктивно они не уступают современным метательным копьям, и это смертоносное оружие было создано почти 400 тысяч лет назад. Если уже тогда были такие прекрасные метательные снаряды, почему еще 200 тысяч лет наши предки продолжали мастерить рубила?

Рубила могли использовать и для практических нужд, но, как отметили Кон и Митен, их тщательная обработка, высокая симметрия, количество вложенного в их изготовление труда выходят далеко за рамки практической необходимости. Встречаются и крупные, тяжелые рубила, явно неудобные для работы. Так, длина гигантского рубила из Ферз-Платта (Англия) превышает 30 см. Похоже, его сделали, чтобы просто держать перед собой обеими руками и восхищаться. А бывают рубила всего 5 см длиной – слишком маленькие, чтобы быть функциональными. Степень симметрии рубил, как правило, превосходила необходимую, и с практической точки зрения внимание древних мастеров к совершенству их формы и отделки было избыточным. Рубила изготавливали в огромных количествах на одной и той же стоянке, но что еще важнее, зачастую самые изящные из рубил не обнаруживают следов использования: на них нет видимых сколов и не заметно признаков износа режущей кромки даже под электронным микроскопом. Почему же так много качественных, с любовью сделанных и отвергнутых еще до своего использования рубил оказались настолько острыми, что спустя миллион лет о них все еще можно порезаться?

В книге “Как мы его знаем” (As We Know It) Марек Кон утверждал, что рубило – “индикатор приспособленности, который легко можно увидеть, поэтому качество рубил стало критерием при выборе партнера”. Рубило хорошо подходит на роль гандикапа. Его изготовление затратно даже на этапе обучения: чтобы овладеть азами техники оббивки камней (флинтнэппинга), нужно около шести месяцев, и еще годы уходят на оттачивание навыка. Рубила требуют огромных временных затрат. Современные мастера с 25-летним “оббивочным стажем” изготавливают одно приличное рубило за 20 минут, тогда как простейшее орудие с острым краем можно сделать всего за две. Кроме того, это травмоопасное занятие: современные флинтнэпперы надевают ботинки, кожаные фартуки и защитные очки, чтобы их не поранило во время работы летящими осколками, но их руки обычно покрыты порезами. Искусное изготовление рубил требует сочетания физической силы, усердия, хорошей зрительно-моторной координации, умения рассчитывать свои действия, терпеть боль (от летящих обломков) и сопротивляться инфекциям (от порезов) – как заметил Кон, “рубило – это мера силы, мастерства и характера”. Его симметрия, как и симметрия павлиньего хвоста и человеческого лица, позволяет с легкостью оценивать совершенство формы, но сильно усложняет процесс создания. Короче говоря, рубило – надежный индикатор многочисленных физических и психологических аспектов приспособленности. Кон предположил, что стандартные рубила для практических нужд мастерили женщины, а огромные, крошечные и сверхсимметричные – мужчины, демонстрируя таким образом свою привлекательность в роли полового партнера.

Итак, предмет, который на первый взгляд кажется практичным сурвивалистским инструментом, в итоге видоизменился и стал дорогостоящим индикатором приспособленности. Гипотеза Кона и Митена, согласно которой рубила часто бывали произведениями искусства и способом привлечения партнеров, очень правдоподобна. Авторы даже придумали несколько способов проверки своей гипотезы. Если их смелое предположение окажется верным, тогда рубило будет первым арт-объектом, созданным нашими предками, и лучшим примером того, как половой отбор поддерживает художественные способности. Лаконичное рубило воплощает в себе инстинкт и обучение, силу и навык, кровь и кремень, секс и выживание, искусство и ремесло, знание и тайну. Можно даже сказать, что вся история искусства – это постскриптум к эпохе рубил, которые царили в человеческом мире в 100 раз дольше.

Глава 9

Добродетели хорошего воспитания

Убийства, злоба, насилие, грубость, нежелание оказать помощь раненому, мошенничество, расизм, военные преступления, езда по встречной полосе, нежелание оставлять чаевые в ресторане, жульничество в спорте… Что объединяет все перечисленное? Философ-моралист сказал бы, что все это примеры аморального поведения. Но еще это такие вещи, о которых мы не рассказываем на первом свидании. И вообще не хотим, чтобы о них когда бы то ни было узнал партнер. Ответ философа звучит солидно, а мой – легкомысленно. Но в ответе философа нет ничего о факторах давления отбора, которые могли бы объяснить эволюцию человеческой морали. А в моем есть – это выбор партнера.

Большинство эволюционных психологов считало, что человеческая мораль сводится к альтруизму, а альтруизм должен быть побочным эффектом инстинктивного непотизма[58] (привилегированного отношения к родственникам) или объясняться реципрокностью[59] (помощью тем, кто может помочь вам). Я же считаю более вероятным, что мораль – это прямой результат полового отбора. Современным людям свойственны моральное поведение и моральные суждения, так как наши предки выбирали добрых, щедрых, отзывчивых и честных половых партнеров. У нас остались те же предпочтения. Согласно исследованию Дэвида Басса, посвященному сексуальным предпочтениям людей по всему миру, самым желанным качеством партнера для людей обоих полов из 37 разных культур была доброта. Доброту оценивали выше интеллекта, красоты и статуса.

В пьесе Оскара Уайльда “Идеальный муж” оригинально раскрыта роль выбора партнера в формировании человеческой морали. Эта пьеса о том, что мужчины и женщины находятся под огромным социальным давлением, которое заставляет их демонстрировать свою высочайшую нравственность перед любовниками и супругами. Главная интрига пьесы – сможет ли леди Чилтерн, обладательница твердых моральных принципов, любить своего мужа, узнав, что успеха он добился за счет продажи государственной тайны? Уайлд указывает на то, что моральные качества подвержены действию отбора. А вот эволюционные психологи долго упускали из виду, что положительные герои кажутся романтичными и сексуально привлекательными, а лжецы и мошенники – отвратительными, если только какие-нибудь особые прелести не компенсируют их пороки. В пьесе Уайльда сэру Роберту Чилтерну удалось сохранить любовь жены, выступив в парламенте с речью, обличающей крупную инвестиционную аферу. Иными словами, ему пришлось прибегнуть к публичной моральной демонстрации, которая, по его убеждению, должна была – из-за шантажа инвесторов – стоить ему карьеры.

Как мы убеждаемся вновь и вновь на страницах этой книги, одна лишь сексуальная привлекательность может объяснить эволюцию огромного количества признаков. Вовсе не обязательно всегда искать пользу для выживания. Многие теоретики пытались понять, как мораль может способствовать выживанию индивидуума или группы, – и это им не удавалось. Я думаю, что те нравственные добродетели, которые ценятся выше всего, не дают никаких преимуществ для выживания, зато значительно способствуют репродуктивному успеху. Половой отбор гораздо лучше объясняет моральное поведение и моральные суждения, чем львиная доля философов и эволюционных психологов. Половой отбор дает ответ на вопрос, почему существуют сочувствие и дружелюбие, щедрость, верность партнеру; почему среди нас есть духовные лидеры, хорошие родители, талантливые спортсмены и почему мы стремимся ко всеобщему благополучию. Кроме меня о важности выбора партнера в развитии человеческой морали, щедрости, великодушия и лидерства говорили биолог Ирвин Тессман, антропологи Кристен Хоукс и Джеймс Бун, приматолог Франс де Вааль. В этой главе я во многом опираюсь на их идеи.

На мой взгляд, к человеческой морали относится любое поведение, в ходе которого люди демонстрируют свои моральные качества. Альтруизм – жертвование своими интересами ради чужой выгоды – это, пожалуй, одна из самых ярких демонстраций моральных качеств, но далеко не единственная. Как и в случае с другими надежными индикаторами приспособленности, суть таких демонстраций не столько в пользе для других, сколько в затратности для самой особи. Мораль представляет собой систему гандикапов, сформированных половым отбором, – дорогостоящих индикаторов наших моральных качеств.

Безразличие как эволюционная норма

Согласно популярному стереотипу, эволюционная теория подразумевает, что все живые организмы ведут свирепую, кровавую, безудержную борьбу друг с другом. Тогда, если взять любых двух животных и бросить их в яму, они должны начать разрывать друг друга на куски. Однако этого не происходит. Означает ли это, что природа более склонна к сотрудничеству, чем предполагается эволюцией?

Нет. Экологи давно уже пришли к выводу, что типичная форма взаимоотношений между двумя особями одного или разных видов – это не конкуренция и не кооперация, а нейтрализм. Нейтрализм – это безразличие: животные просто игнорируют других. Если они сталкиваются на дороге, то обходят друг друга. Все остальные варианты требуют слишком много энергии. Быть мерзким затратно, быть милым – тоже, а животные в ходе эволюции приспособились по возможности избегать лишних расходов. Поэтому дикие животные обычно больше напоминают озабоченных пассажиров электричек, стремящихся попасть на работу и ни с кем не столкнуться, чем персонажей кровавых боевиков Джона Ву.

В природе безразличие – это норма. Хищники игнорируют всех животных, кроме нескольких излюбленных видов, которыми питаются. Паразитов обычно интересует единственный вид – хозяин. Дарвин отмечал, что самая жесткая конкуренция идет внутри видов, поскольку особи одного вида претендуют на одни и те же ресурсы и одних и тех же партнеров. В центре внимания эволюционной биологии находится конкуренция, так как именно за счет конкуренции между генами идет эволюция. Тем не менее животные стараются избегать конкуренции. В частности, эволюция никогда не благоприятствует злобе – причинению вреда сопернику, при котором несет убытки и само животное. От злобы страдают жертва и агрессор, зато их конкуренты получают преимущество.

Поскольку животные по умолчанию относятся друг к другу безразлично, нам не нужно искать специальных объяснений человеческому равнодушию к другим людям и животным. А вот затратные действия с целью помочь или навредить другим требуют объяснения. Если мы обычные животные, то основной формой наших взаимоотношений с собратьями должна быть не ненависть, не эксплуатация, не злоба, не соперничество, не обман и предательство, а безразличие. В целом так оно и есть. Иммануил Кант считал, что в других людях мы видим, с одной стороны, существ со своими целями и устремлениями, а с другой стороны, средства достижения наших собственных целей. Нейтрализм не предполагает ни того, ни другого: окружающие – не субъекты и не объекты, а просто повод бросить безучастный взгляд и лениво пожать плечами. Вопрос к эволюции: почему мы не всегда пожимаем плечами, когда нам представляется возможность проявить заботу и великодушие?

Скрытые преимущества доброты

Эволюция морали не возвела нас на этическую вершину, превратив из злобных животных в великодушных людей. Наша отправная точка была посередине – на этическом “нулевом рубеже”, где мы сидели, безучастные и равнодушные. Чтобы развить в себе доброту, мы нуждались в каком-то виде селективного давления. Любая приличная теория эволюции человеческой морали должна объяснять, какую пользу для генов конкретной особи может приносить затратная помощь другим. Материальные затраты должны быть переведены в реальные преимущества для выживания или размножения. Если теория не позволяет этого сделать, то она и не даст ответ на вопрос, как у нашего вида могло развиться нравственное поведение – доброта и великодушие. Законы эволюционной биологии требуют, чтобы мы нашли скрытую “генетически-эгоистическую” выгоду альтруизма.

Некоторых философов, теологов и журналистов огорчает необходимость искать скрытую выгоду морали. Они бы предпочли считать ее бескорыстным альтруизмом, свободным от эгоистических мотивов. По их логике, эволюционного объяснения заслуживают только нравственные качества святых, отринувших плотские искушения. Но, как мне кажется, теория, объясняющая мораль святых, мало говорила бы о человеческой природе в целом, поскольку святые встречаются редко. Из примерно 15 миллиардов людей, живших со времен Иисуса Христа, католическая церковь канонизировала всего несколько тысяч. Иными словами, святых – один на миллион. Они могут служить моральным ориентиром, но в качестве источника данных о реальном поведении людей они статистически незначимы. Иногда невозможно понять, о чем развивают свою мысль философы-моралисты – о реальной человеческой морали или же об идеале, к которому могут прийти разве что святые. Меня сейчас интересует эволюционное объяснение обычной человеческой доброты, поэтому учитывать статистические выбросы вроде безмерной доброты святых я бы не стал.

Ступенькой ниже теологов, но выше всех прочих расположились экономисты. Они объясняют человеческую мораль, как и все поведение, через призму рациональных предпочтений. Добрым людям приятно делать добрые дела, а значит, они получают от этого некую субъективную пользу. Если мы жертвуем деньги на благотворительность, это означает, что субъективная польза от этого жеста превышает таковую от сохранения суммы пожертвования. Большинство экономистов прекрасно понимает, что принцип выявленных предпочтений[60] не помогает добраться до сути: это замкнутый круг. Он сводится к формулированию аксиом, которые применяют в доказательстве теорем о новых аспектах экономического поведения потребителей. Ни в коем случае этот принцип нельзя считать психологическим и уж тем более эволюционным объяснением поведения человека.

Иногда психологи не понимают, что, пытаясь объяснить моральное поведение с помощью моральных предпочтений, они попадают в замкнутый круг. Конечно, всегда можно сказать, что мы добрые, потому что выбрали быть добрыми. Или потому, что нам приятно, когда мы поступаем по-доброму. Или потому, что у нас в мозге есть специальные нейронные цепи, награждающие нас за доброту выбросом эндорфинов. Все эти объяснения порождают закономерный вопрос: почему моральные предпочтения, моральные эмоции и “моральные” нейронные цепи вообще стали стандартной частью человеческой природы? Затратное поведение не может закрепиться в эволюции только потому, что оказалось приятным для исполнителя. Наоборот, удовольствие может закрепиться как мотивация для поведения, которое дает какие-то скрытые преимущества.

Большинство эволюционных психологов сходятся на том, что доброта и щедрость могут быть выгодны в двух случаях. Первый – это помощь кровным родственникам. В этом случае ущерб для собственных генов особи компенсируется (порой с лихвой) выгодой для копий этих генов в организме родственников. Этот случай описывает теория родственного отбора[61]: она объясняет щедрость по отношению к генетически близким особям. Второй случай – помощь тем, кто в будущем с высокой вероятностью ответит тем же: за сегодняшний альтруизм вы завтра должны получить компенсацию. Об этом – теория взаимного альтруизма, которая, как обычно утверждается, объясняет большинство примеров доброты к неродственным особям.

Семейственность и взаимность занимают важное место в нашей жизни, и в связи с ними мы выработали много психологических адаптаций. Эти виды альтруизма объясняют многие аспекты морального поведения человека. Например, в свете теории родственного отбора становится ясным, почему еще Конфуций называл добродетелью почитание семьи. А теория взаимного альтруизма помогает объяснить тактичность, лояльность, чувство вины и жажду мести. Но многое выходит за рамки этих двух теорий. Человеческая мораль включает огромное многообразие элементов поведения и суждений, которые не получается объяснить таким образом. Рассмотрим сначала ограничения этих концепций, а затем попробуем выяснить, не сулит ли нам доброта других скрытых выгод.

Семейственность

[56] Константин Бранкузи (Брынкуши) – французский скульптор румынского происхождения, один из основоположников стиля абстрактной скульптуры; предпочитал создавать лаконичные, геометричные, стилизованные объекты с плавными контурами.

[57] Бифасы – от французского biface (“двусторонние” или “с двойным лицом”). – Прим. перев.

[58] Непотизм иначе называется кумовством. Близки по смыслу семейственность и парохиальный альтруизм – альтруизм, направленный исключительно на “своих” (обычно членов группы).

[59] Реципрокность, взаимность, реципрокный (взаимный) альтруизм – оказание услуг (помощи) с обязательным условием “возврата”. – Прим. перев.

[60] Выявленные предпочтения (согласно концепции Пола Самуэльсона) – предпочтения, раскрытые в ходе наблюдений за чьим-то поведением. – Прим. перев.

[61] Родственный отбор еще называют кин-отбором: словом kin в английском языке обозначают родственные связи (семью, родню, подобие и т. п.). – Прим. перев.