— О боже! Так вы предлагаете вонзить жало в земную кору?
Он с удовлетворенным видом закрыл глаза.
— Перед вами, — сказал он, — первый человек, который пробуравит эту огрубевшую шкуру. Можно даже сказать об этом как о свершившемся факте: который пробуравил ее.
— Вы… вы сделали это?
— При весьма эффективном содействии Мордена и К0; думаю, можно сказать: да, я сделал это. Несколько лет неустанной работы, которая, не прекращаясь ни днем ни ночью, велась при помощи всевозможных буров, сверл, землечерпалок и взрывов и в конце концов привела нас к цели.
— Вы хотите сказать, что пробили кору?
— Если ваше замечание означает удивление, то это еще ничего. Но если оно означает недоверие…
— Что вы! Избави бог, сэр!
— Вам придется принять мои слова на веру. Мы пробили кору. Если быть точным, ее толщина составила четырнадцать тысяч четыреста сорок два ярда, или, грубо говоря, восемь миль. Возможно, вам будет интересно узнать, что в ходе работ мы наткнулись на угольные пласты, которые в конечном итоге возместят нам все расходы. Нашей главной трудностью были подземные источники в нижнемеловых слоях и гастингские песчаники, но мы их преодолели. Теперь нам предстоит заключительный этап, и он пройдет у нас под знаком мистера Перлисса Джоунса. Вы, сэр, — в роли комара, ваш артезианский бур — жалящий хоботок. Интеллект сделал свое дело; мыслитель уходит со сцены. Теперь выход инженера, несравненного — с его металлическим жалом. Я достаточно ясно выражаюсь?
— Но вы сказали — восемь миль! — вскричал я. — Сэр, отдаете ли вы себе отчет, что пять тысяч футов — это почти предел для артезианского бурения? Правда, мне известна одна скважина глубиной шесть тысяч двести футов — в Верхней Силезии, — но она считается чудом техники!
— Вы меня не поняли, мистер Перлисс. То ли я неясно выражаюсь, то ли у вас голова дырявая, — трудно сказать. Я вполне представляю себе возможности артезианского бурения и вряд ли стал бы тратить миллионы на мой исполинский туннель, если бы мне нужно было пробурить шестидюймовую скважину. Единственное, что потребуется от вас, — это иметь наготове острый бур длиной не более ста футов, приводимый в действие электромотором. Вполне подойдет обыкновенный ударно-канатный бур, поднимаемый вверх с помощью противовеса.
— Но почему электромотором?
— Я, мистер Джоунс, даю распоряжения, а не разъяснения. Прежде чем мы закончим эксперимент, может случиться, — подчеркиваю, может случиться, — что ваша жизнь будет зависеть от того, насколько налажено управление буром на расстоянии при помощи электричества. Надеюсь, это не сложно сделать?
— Конечно, нет.
— Тогда готовьтесь. Дело пока не требует вашего присутствия, но необходимые приготовления можно сделать уже сейчас. Мне больше нечего добавить.
— Но мне необходимо знать, — возразил я, — какую почву предстоит бурить. Песок, глина, известняк — каждая порода требует особого обращения.
— Ну, скажем, желе, — ответил Челленджер. — Да, давайте пока считать, что придется бурить желе. А теперь, мистер Джоунс, у меня есть другие дела, поэтому желаю вам всего хорошего. Можете набросать проект контракта с расчетом ваших расходов и представить управляющему работами.
Я поклонился и повернулся, чтобы уйти, но, дойдя до дверей, остановился: одолело любопытство. Профессор уже что-то яростно писал, скрипя по бумаге гусиным пером, и недовольно поднял на меня глаза:
— Ну, сэр, что вам еще? Я думал, вы уже ушли.
— Позвольте все-таки спросить, сэр, каково практическое значение столь необычного эксперимента?
— Прочь, сэр, прочь! — закричал он раздраженно. — Будьте выше низменной меркантильности и примитивного торгашества. Избавляйтесь от ваших убогих представлений. Науке нужны знания. Даже если путь познания сам ведет нас к цели, мы все равно должны прилагать усилия к ее достижению. Понять раз и навсегда, кто мы, где мы, почему живем, — разве это само по себе не величайшее стремление человечества? Прочь, сэр, прочь!
Его массивная черная голова вновь склонилась над бумагами и слилась с бородой. Гусиное перо заскрипело еще пронзительнее. Я оставил его, этого удивительного человека, ломая голову над странным делом, в которое оказался вовлечен с его легкой руки.
Вернувшись в контору, я застал там Теда Мелоуна; широко ухмыляясь, он поджидал меня, чтобы узнать о результатах визита.
— Ну как, — воскликнул он, — ты не пострадал? Не было попытки нападения или оскорбления действием? Должно быть, ты вел себя с ним чрезвычайно тактично. Так что ты думаешь о старике?
— Это самый раздражительный, высокомерный, нетерпимый, самонадеянный человек из всех, кого я знал, но…
— Вот именно! — вскричал Мелоун. — Все мы спотыкаемся на этом «но». Конечно, он именно таков, как ты говоришь, и даже хуже, но согласись, что к столь великому человеку неприложимы наши мерки и от него можно вытерпеть больше, чем от простого смертного. Не так ли?
— Ну, я не настолько близко с ним знаком, чтобы судить наверняка. Однако признаю, что если все его слова — правда, а не бред сумасшедшего, страдающего манией величия, тогда он, безусловно, выдающаяся личность. Но неужели это правда?
— Конечно же, правда. Челленджер не станет зря говорить. Но насколько ты в курсе дела? Он уже рассказал тебе о Хенгист-Даунс?
— Да, но не вполне понятно.
— Можешь мне поверить, дело это грандиозное и по замыслу и по исполнению. Он ненавидит газетчиков, но мне доверяет — знает, что я лишнего не скажу. Оттого-то я и допущен к его секретам, или, точнее, посвящен в некоторые из них. Он стреляный воробей, поэтому никогда не знаешь, насколько он откровенен. Но как бы то ни было, я достаточно осведомлен, чтобы заверить тебя, что Хенгист-Даунс — это реальное дело, причем находящееся на стадии завершения. Мой тебе совет: не торопи события, просто держи свою технику наготове. Очень скоро тебе придет уведомление — или от него или от меня.