— Помнится, на меня вдруг нашла страшная сонливость. Я как будто хотел сказать что-то кучеру, но он почему-то не стал меня слушать. У меня на минутку закружилась голова — наверно, от жары.
— Так и со всем человечеством, — обратился Челленджер ко мне. — Все они почувствовали только минутное головокружение. Никто понятия не имеет о том, что произошло. Каждый сразу возвращается к прерванному делу, как Остин схватился за шланг и как те игроки опять погнали мячи. Ваш редактор, Мелоун, станет дальше подготовлять выпуск, и до чего же он удивится, когда увидит, что пропустил положенный срок! Да, мой юный друг, — повернулся он к американскому корреспонденту; на него вдруг нашло благодушие. — Вам, может быть, интересно будет узнать, что Земля благополучно пересекла ядовитое течение, которое бурлит в эфирном океане, подобно Гольфстриму в Атлантике. А чтобы в будущем избежать недоразумений, примите, пожалуйста, к сведению, что сегодня не двадцать седьмое августа, а двадцать восьмое, не пятница, а суббота и что вы двадцать восемь часов просидели без чувств в вашем кэбе на Ротерфилдском холме.
На этом я и закончу свой рассказ. Он представляет собой, как вы, вероятно, заметили, лишь более полную и подробную версию моего же отчета, появившегося в понедельник в утреннем выпуске «Дейли-газетт», — отчета, который повсеместно признан рекордом сенсации за все время существования газет; благодаря ему номер разошелся не более и не менее, как в трех с половиной миллионах экземпляров! Я вырезал великолепный анонс и повесил его в рамке у себя в редакторском кабинете. Он гласит:
Под этими блистательными строками шел рассказ на девять с половиной столбцов — первый, последний и единственный газетный отчет об истории мира на протяжении одного земного дня, как мог ее зарисовать один наблюдатель. Челленджер и Саммерли написали на ту же тему совместную научную статью, но только мне выпало на долю дать общедоступный обзор. Теперь я могу спокойно умереть. После подъема на такую вершину чего еще может ждать от жизни журналист?
Однако совесть не позволяет мне закончить книгу этим сенсационным анонсом и моим личным триумфом. Лучше я приведу здесь ту выразительную страницу, которой наша крупнейшая газета заключает свою превосходную передовую статью на эту тему — статью, достойную того, чтобы на ней остановил свое внимание каждый мыслящий человек.
РАССКАЗЫ
О ПРОФЕССОРЕ
ЧЕЛЛЕНДЖЕРЕ
Когда земля вскрикнула
Если мне не изменяет память, мой друг Эдуард Мелоун, журналист из «Газетт», как-то упоминал о профессоре Челленджере — кажется, ему довелось участвовать вместе с ним в каких-то удивительных приключениях. Однако обычно я так поглощен работой и моя фирма настолько завалена заказами, что в голове у меня удерживаются лишь факты, не выходящие за рамки моих профессиональных интересов. Вот и о Челленджере я имел самые смутные представления — помнится, слышал о нем как о гениальном сумасброде, нрава вспыльчивого и необузданного. Поэтому я был крайне удивлен, получив однажды от него деловое письмо следующего содержания:
14-БИС, Энмор-Гарденс,
Кенсингтон.
«Сэр! Мне необходимо воспользоваться услугами специалиста по артезианскому бурению. Не скрою, сам я невысокого мнения о специалистах узкого профиля и предпочитаю людей, обладающих, подобно мне, универсальным интеллектом, — у них более разумный и широкий взгляд на вещи, нежели у тех, кто специализируется в какой-то отдельной области (что, увы является не более чем ремеслом) и потому наделен весьма ограниченным кругозором. Тем не менее я намерен Вас испытать.
Мне довелось просматривать список авторитетных специалистов по артезианскому бурению, и мое внимание привлекло Ваше имя — несколько странное, чуть было не сказал «нелепое»; наведя справки, я выяснил, что мой юный друг, мистер Эдуард Мелоун, знаком с Вами. Ввиду этого имею честь сообщить, что буду рад побеседовать с вами, — я, вероятно, сочту возможным доверить Вам одно весьма важное дело. Большего пока сказать не могу, поскольку дело это сугубо конфиденциальное и обсудить его можно только в приватной беседе. В связи с этим прошу Вас отменить все другие дела и прибыть по вышеуказанному адресу в следующую пятницу в 10.30 утра. Перед дверью имеется скребок для обуви и коврик — миссис Челленджер крайне щепетильна в этом отношении.
Остаюсь, сэр, как всегда,
Джордж Эдуард Челленджер».
Я отдал письмо старшему клерку, и тот от моего имени сообщил профессору, что, мол, мистер Перлисс Джоунс рад принять приглашение. Это было вполне корректное деловое письмо и начиналось оно с обычной фразы: «Ваше письмо от (без даты) получено». Это вызвало новое послание профессора:
«Сэр, — писал он, и почерк его напоминал забор из колючей проволоки, — я вижу, Вы выражаете неудовольствие по поводу того, что мое письмо не датировано. Позвольте обратить Ваше внимание на тот факт, что в качестве некоторой компенсации за чудовищные налоги наше правительство имеет обыкновение ставить маленькую круглую печать, или штамп, на внешней стороне конверта, где и указана дата отправления. Если этот штамп отсутствует или же неразборчив, то Вам следует адресовать свой упрек соответствующей почтовой конторе. А Вас я просил сосредоточиться на вопросах, имеющих непосредственное отношение к делу, ради которого я обратился к Вам, и не заниматься комментариями по поводу формы, в которой написаны мои письма».
Я понял, что имею дело с сумасшедшим, поэтому счел благоразумным, прежде чем браться за дело, навестить моего друга Мелоуна; мы знакомы еще с тех давних пор, когда оба играли в раггер[9] за Ричмонд. Я нашел его все тем же весельчаком-ирландцем; его очень позабавила моя первая стычка с Челленджером.
— Это пустяки, старина, — сказал он. — Стоит провести в его обществе хотя бы пять минут — и покажется, что с тебя заживо содрали кожу. Уж по части оскорблений ему равных нет!
— Так почему все это терпят?
— Отнюдь… Если сосчитать все судебные процессы по обвинению в клевете, все скандалы и оскорбления действием полицейского суда…
— Оскорбления действием?!
— Да, бог ты мой, ему ничего не стоит спустить человека с лестницы, если тот хоть в чем-то с ним не согласен. Это типичный неандерталец — в пиджачной паре. Я представляю его себе с дубинкой в одной руке и кремневым топором в другой. Если некоторые рождаются не в свое столетие, то он появился на свет не в свое тысячелетие. Ему бы жить в раннем неолите или около того.
— И при всем при том он профессор!
— В том-то и чудо! Это самый могучий интеллект в Европе, к тому же подкрепленный такой активностью, которая позволяет ему воплотить все замыслы. Коллеги постоянно вставляют ему палки в колеса, поскольку люто ненавидят его, но это все равно, что сотне траулеров пытаться удержать на месте трансатлантический гигант. Он просто не обращает на них внимания и спокойно идет своим курсом.
— Ясно одно, — сказал я. — Я не желаю иметь с ним ничего общего и, пожалуй, отменю встречу.
— Ни в коем случае. Ты должен быть точен до минуты, да-да, именно до минуты, иначе тебе здорово достанется.
— Это с какой же стати?
— Изволь, объясню. Прежде всего не принимай близко к сердцу то, что я наговорил тебе о старике. Всякий, кому удается сойтись с ним поближе, привязывается к нему всей душой. У старого медведя, в сущности, доброе сердце. Вспоминаю, как он сотни миль нес на руках заболевшего оспой младенца — из глухих дебрей до самой Мадейры[10]. Он велик во всем. И все будет в порядке, если вы с ним сработаетесь.
— Да не собираюсь я с ним работать!
— Смотри, прогадаешь. Ты слышал что-нибудь о таинственных раскопках в районе Хенгист-Даунса на южном побережье?
[9] Раггер — разговорное название регби (прим. перев.).
[10] Мадейра — река в Южной Америке, приток Амазонки.