Изгнанники; Дядя Бернак: Романы; Война в Южной Африке: Документально-публицистическое исследование: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На Францию мы не можем особенно сердиться, так как мы сознаем, что Франция всегда на нас смотрела как на неприятелей. Мы долго желали стать друзьями с ней, но вековые традиции не так легко забываются.

Но совсем иначе обстоит с Германией. Неоднократно мы были друзьями и союзниками с немцами: во дни Мальборо, при Фридрихе Великом и при Наполеоне. Когда мы не могли им помогать людьми, мы помогали деньгами. Наш флот уничтожил их врагов. И теперь мы впервые имеем случай убедиться, кто был в Европе нашим другом; нигде и ни от кого мы не встречали такой ненависти и такой клеветы, как в Германии и германской печати. Самые уважаемые немецкие журналы не стеснялись изображать английских солдат, которые так же гуманны и так же хорошо дисциплинированны, как и немецкие, не только совершающими насилия над лицами и имуществом, но учиняющими зверства над женщинами и детьми.

Вначале это неожиданное явление поразило англичан, потом опечалило их, наконец, по прошествии двух лет, вызвало глубокое негодование. От времени до времени появляется слух, имеющий, вероятно, какое-нибудь основание, что тройственный союз при известных обстоятельствах хочет воспользоваться нашим флотом. Немногие лица в Европе могут сказать, насколько правдоподобен этот слух.

Агитация достигла своей кульминационной точки после речи г. Чемберлена, произнесенной в Эдинбурге; в ней г. Чемберлен коснулся войны 1870 года. В своей речи г. Чемберлен справедливо заметил, что в истории можно найти прецеденты жестоких мер, которые мы вынуждены были принять в отношении повстанцев; так поступали французы в Алжире, русские на Кавказе, австрийцы в Боснии и немцы во Франции. Своим замечанием г-н Чемберлен совершенно не думал нанести оскорбление уважаемым странам; он указал только военные прецеденты, которые оправдывают подобные меры. Совершенно верно, немцы не имели никакого основания опустошать Францию, потому что в ней не было общей партизанской войны и немцам приходилось наталкиваться только на единичные случаи franc-tireur'oe (свободных стрелков), которые занимались порчей телеграфной линии; с франтирером немцы долго не разговаривали. Мы же ни одного bona fide бура не приговорили за подобный поступок к смерти. Может быть, немцы не слишком сурово поступали, а скорее всего, мы слишком легко обходились. Во всяком случае, в этом замечании не было ничего обидного, а для тех, кто плохо осведомлен о поведении наших солдат на войне, это послужит ясным доказательством, что все армии в мире могли бы гордиться быть наравне с английской армией как в отношении ее достоинств, так и выказанного ею человеколюбия.

Но агитаторы не дали себе даже труда ознакомиться с речью, произнесенною г. Чемберленом, хотя они могли в подлиннике прочесть ее в читальной зале — Lesezimmer — любой гостиницы. Вследствие извращенного толкования речи г. Чемберлена поднялось негодование во всей стране и посыпались протесты со всех сторон Германии. Шестьсот восемьдесят добродушных и малодушных священников, поддавшись влиянию агитаторов и поверив их глупым рассказам о зверствах англичан, согласились подписать оскорбительный протест против нас. Все движение было такое искусственное — во всяком случае основанное на недоразумении, — что оно в одинаковой степени вызвало смех и негодование в нашей стране; во всяком случае, честь нашей армии очень дорога для нас, продолжающиеся на нее нападки возбудили в нас несмолкаемое чувство негодования, которое не умрет в нашем поколении. Не преувеличивая, можно сказать, что если бы пять лет тому назад Германия потерпела полное поражение в европейской войне, то Англия наверное пришла бы ей на помощь. Общественное мнение и национальное родственное чувство не позволило бы видеть ее в безвыходном положении. В настоящее же время многие лица в Англии убеждены, что ни одна английская гинея, ни один английский солдат ни при каких обстоятельствах не будут пожертвованы Англией для подобной цели.

Таков один из странных и плачевных результатов бурской войны, и весьма возможно, со временем он будет иметь важное значение.

Но все-таки можно даровать снисхождение народу, который в течение нескольких лет видел только одну сторону вопроса, поддерживавшуюся ложными сведениями и мнениями злонамеренных людей. Конечно, настанет день, когда правда восторжествует и клевета умолкнет. Трудно допустить, чтобы прочная политика могла бы поддерживаться ложью. Когда настанет день торжества правды и все европейские нации увидят, что они были ослеплены и служили орудием в руках ловких бессовестных людей, то возможно, что только тогда они оценят, с каким достоинством и неуклонною решимостью Англия поступала. Но до этого времени мы должны идти своим путем, не уклоняясь ни вправо, ни влево, но устремив наш взор вперед, на один предмет — на Южную Африку, в которой больше не будет раздоров, в которой буры и англичане будут пользоваться одинаковыми правами и одинаковой свободой, с общим законом для их защиты и общей любовью к их собственному отечеству, в котором они сольются в одну нацию.

В интересном освещении представлены вопросы о концентрационных лагерях и сжигании ферм в письме Тобиаса Смута к генералу Боте; письмо это было перехвачено англичанами. Смут говорит:

«Несколько месяцев назад генерал Хрис Бота сжег дома в Самбаансленде, который не считается нейтральной территорией… ферма Бернардуса Джонстона была почти совершенно сожжена, а также дом Франка Джонстона… Когда мы были в Пит-Ретифе, мы сожгли дом фон Брандиса, и мне сказали, что его подожгли на основании «высшего распоряжения». По моему мнению, все эти дома не нарушили правил войны.

Относительно отправки женщин… Я получил от Вас приказ выселять женщин против их желания, и когда я спросил, как мне поступать в тех случаях, если англичане откажутся их принимать, Вы ответили, что в подобных случаях оставлять их в черте действий неприятеля».

Разве это не доказывает, что бурский генерал не сомневался в нашем человеколюбии?

На жалобу Шальк-Бургера относительно дурного обращения с женщинами генерал Китченер просто ответил:

«Честь имею уведомить Вас, что все дети и женщины, которые изъявят желание оставить лагерь, будут отосланы на Ваше попечение, и я был бы доволен, если бы Вы указали место, куда следует их отправить».

Предложение не было принято.

6 декабря генерал Китченер дал объяснение, каким образом образовались концентрационные лагери; из объяснения видно, что причиной к их возникновению были действия бурских предводителей. Его объяснение таково:

«В начале года ко мне поступило много жалоб со стороны сдавшихся бургеров, которые показывали, что с тех пор, как они положили оружие, их семейства стали подвергаться дурному обращению, их скот и имущество конфисковались по распоряжению главнокомандующих Трансвааля и Оранжевой республики. Подобные действия совершались вследствие циркуляра, помеченного в Роос Сенекале 6 ноября 1900 года; в этом циркуляре главнокомандующий говорит: употребите все, что в вашей власти, для предотвращения бургеров складывать оружие. Я буду вынужден в случае их ослушания конфисковать все их движимое и недвижимое имущество и сжигать их дома.

Во время свидания с главнокомандующим Луи Ботой я говорил с ним об этом деле и заметил, что если он будет так продолжать, я буду вынужден взять всех женщин, детей и, насколько возможно, их имущество в лагери, чтоб охранить их от действия бургеров. Я спросил его, будет ли он щадить фермы и семейства, согласившиеся на нейтралитет, и сдавшихся буров, обещая ему, в свою очередь, не трогать семейств и ферм тех бургеров, которые находились в действующей армии. Главнокомандующий важно отказался даже рассуждать о подобных условиях. Он сказал: «Я уполномочен законом принуждать каждого бура присоединиться к нам и в случае неповиновения конфисковать их собственность и оставлять их семейства в степи». Я спросил, что мне остается предпринять для защиты сдавшихся буров и их семейств; он на это ответил: «Единственное, что вы можете сделать — выслать их из страны, но если я их настигну, они пострадают». После этого нечего было больше разговаривать, и так как военные действия не позволяют охранять отдельных лиц, я не имел другого практического выбора, как продолжать мою систему: собирал жителей известных местностей и отправлял их под защиту наших войск. О моем решении было сообщено главнокомандующему в моем официальном письме от 16 апреля 1901 года, из которого я привожу следующее извлечение:

«Как я вам сообщал в Мидделбурге, что ввиду несправедливых враждебных действий, какие вы выказывали в отношении мирных жителей, заставляя их насильно, против их собственного желания, присоединяться к вашим отрядам, действия, противные всем обычаям правильного ведения войны, я, не имея другого выхода, вынужден принять неприятные для меня меры — взять в лагери женщин и детей.

Я весьма сочувственно отношусь к страданиям этого бедного народа и стараюсь, сколько возможно, облегчить их; но удивительно, как для меня, так и для всего цивилизованного мира, что вы находите вполне справедливым причинять столько бедствий трансваальскому народу, продолжая безнадежную и бесполезную борьбу».

Граф Гюбнер, австрийский генерал, сын покойного барона Гюбнера, бывшего австро-венгерским посланником, по своем возвращении из Южной Африки, сообщил свои впечатления корреспонденту «Daily Telegraph»:

«Меня больше всего поражает, — говорит он, — хорошо выработанная и великодушная система, посвященная улучшению быта стариков, женщин и детей в концентрационных лагерях.

Я не могу сказать определенно, насколько сжигание ферм было необходимостью военных действий, но многие лица мне говорили, что подобные меры принимаются в случае надобности всеми армиями всех цивилизованных наций. Исключительным явлением, по моему мнению, было замечательное человеколюбие, какое англичане выказывали жертвам этой войны. Я не в состоянии указать на какие-либо улучшения. Но больше всего я желаю опровергнуть все слухи о том, что будто бы женщины и девушки уводились из лагерей с безнравственной целью. Мне неоднократно приходилось сталкиваться с солдатами, и я удивлялся их примерному поведению. Я никогда не видел пьяного солдата».

Граф Гюбнер был огорчен теми ложными сведениями, какие он прочел в европейских газетах. «Я не понимаю, — сказал он, — из каких источников они черпают подобные сведения; во время моего пребывания в Южной Африке я не слышал о существовании ни одного корреспондента иностранной газеты. Поведение английских властей, как военных, так гражданских, отличалось в высшей степени человеколюбием».

Так говорил заслуживающий полного доверия благородный человек.