«Не слишком ли увлекается Кира всякого рода необоснованными теориями? Это при ее-то безоблачной жизни», – удивилась Лена и задумалась, перебирая в памяти, просмотренные на эту тему телепередачи.
– …Петр депешу прислал: завтра приедет! Лена, помнишь его? Примечательная история. Во исполнение родительской мечты поступил в университет. Они исходили из того, что физик – истинно мужская профессия, имеющая многогранное применение, и что найти себя в ней сможет каждый. А Петр оказался гуманитарием. Он долго мучился, плутая в лабиринтах высокой теоретической науки, и вдруг понял – не его дорога. Оставил наш факультет, и без «высочайшего» спросу стал журналистом.
Ты бы видела его счастливые глаза! А если бы не послушал себя? История не терпит сослагательного наклонения, но в результате мы могли бы получить несчастливца и неудачника. Не знаю, что потеряла физика, но журналистика, я думаю, очень даже выиграла. Петя до сих пор прекрасно трудится, приспосабливая свои знания и опыт к требованиям сначала социалистической, а теперь и капиталистической действительности. – Это Лиля потревожила и распугала отвлеченные мысли Лены.
«Здесь не место выпячивать грудь и хвалиться своими заслугами. Здесь хорошо говорят о других», – с удовлетворением отметила про себя Лена.
– …Виктор, выйдя на пенсию, художником стал. В Москве выставлялся. А Светлана! Внешне не примечательная и в общении ничего особенного собой не представляла. И вдруг – талант! Ей назначено судьбой быть поэтом, а она ради надежного куска хлеба подалась в технари. Что поделаешь, положение у нее тогда такое было, только на себя надеяться приходилось. Ничего не могу сказать плохого об ее инженерном прошлом. Умная, трудолюбивая, с огоньком работала, с инициативой. Мужчинам, случалось, фору давала, за что и зажимали ее, придавливали, чтобы не высовывалась. Но сколько бы она ни уходила в сторону от предначертанной ей линии жизни, все же вернулась на нужную её душе стезю.
Уже будучи на пенсии, прислушалась к своему внутреннему голосу и выполнила свое предназначение, издав за короткий срок несколько, с моей точки зрения, очень даже неплохих, зрелых сборников стихов, стала членом Союза писателей. Она состоялась не только как хороший человек, прекрасная мать, достойный инженер, но и как оригинальный, своеобразный поэт. Успела выплеснуть свои талантливые строки, не сгубила их втуне. Поначалу в ее родном городе к ней, как к поэту, никто серьезно не отнесся. Признали, когда начала печататься в Москве, когда премии посыпались как из рога изобилия.
– Признали? Насколько я знаю, у себя она так ничего и не получила, – неодобрительно уточнила Инна. – Светлана раньше не печаталась, потому что биография родителей ее мужа была для нее губительна; она вынуждена была добросовестно отсиживаться в честных инженерах. Вы не в курсе? – удивилась Инна, довольная своей осведомленностью и тем, что смогла хоть чем-то поразить сокурсниц, а значит, выделиться.
«Всякое тайное знание дает ощущение избранности», – сказал Инне когда-то один из ее поклонников, когда узнал, что она работает в номерном институте, «в ящике», как принято было говорить в семидесятых. Ей запомнилась эта фраза, потому что радовала, повышала самооценку», – вспомнила Лена, увидев просиявшее лицо своей подруги.
И вдруг, будто осененная, Инна выдохнула:
– Только что-то не очень мне верится в предначертания. Как же тогда понять гибель человека в расцвете сил, онкологию у ребенка? Неужели свыше подобное заранее планируется? Это же безнравственно, невозможно жестоко. Дикость какая-то. Что-то здесь не то. Мы перекладываем на Высшую силу ответственность за свои ошибки?
Вслед за неожиданными словами Инны последовала растерянная тишина. Инна права, но никто не был готов озвучивать эту трудную тему. Сердца требовали излагать ее с болью, а они собрались здесь порадоваться друг за друга. Обошлись без обсуждений. Кира торопливо сменила направление разговора: стала хвалиться недавним рождением внучки.
Костя
– …Ирина, которая Леонидовна? Они с детства дружили. Он всегда был рядом. Их сердца будто слились в одно… Прихожу как-то к ней на работу. В ее компьютере его портрет во весь экран. «Его уже два года нет... – Говорит так, будто несчастье случилось только вчера. У меня мороз по коже. – Тридцать семь лет вместе... И вдруг рак. Даю ему кислородную подушку, слышу: «Ты не представляешь, какое счастье – дышать». Это его последние слова. С ними и ушел в мир иной». И словно окостенела…
Я тоже в ступоре. Она не могла говорить, ей трудно было дышать. Лицо сделалось малиново-красным. Она сжала виски ладонями и отвернулась к стене. Я уже пожалела, что, проявив любопытство, всколыхнула самое больное…
Она ни разу не сказала «был». Она не хотела говорить «был». Он всегда с ней...
– …А вот небезызвестный, в высшей степени замечательный Костя Литовский! Помню, пришел на первую лекцию не студент, а солнечное сияние! Что-то в его облике было есенинское. Такой светлый, лучистый. Учился, глядя в небо, не замечая земли. Бриллиант искренности и чистоты. В нем было столько жизни, столько любви к Миру! У него тут такой мечтательный вид, – радостно воскликнула Лена, внимательно перебиравшая фотографии их юности, обещавшей каждому немало счастливых минут.
«Ленка обычно не склонна обнажать свои чувства, а тут разошлась, из берегов вышла. Не созвучно это с ее характером, – удивилась Инна. – Вот что значит долго не общаться с друзьями».
– Вынуждена тебя огорчить: отмечтался Костик десять лет назад, да будет ему земля пухом. Пришел час, положивший конец его земным невзгодам. Достойные уходят слишком рано. Но нам не дано изменять порядок, установленный Всевышним, и вмешиваться в волю проведения. В юности мы считаем, что в человеческом существовании нет ничего заведомо заданного, предопределенного, а с возрастом начинаем сомневаться в полной свободе выбора. Что-то подталкивает нас… – вздохнула Кира. – Я до сих пор не могу побороть саднящее чувство утраты. С мучительным сожалением думаю, как несправедливо мало было отмерено счастья нашему Костику. Ты права: золотой души, исполненной полета, был юноша, умница, каких мало, наполненный каким-то неземным очарованием. Чистый сердцем. Отличался вдумчивым и в то же время оптимистическим взглядом на окружающих, умел восхищаться другими, язык его не знал лукавства. Годы житейских испытаний не влили в его сердце ни капли зла или желчи… только чуть-чуть горечи. С его солнечным восприятием жизни ему, казалось бы, еще полному сил, не нашлось места среди нас, грешных. Он унес с собой целый мир…
Он обогащал нас уже одним фактом существования рядом с нами. К людям относился с интересом, с любовью. Крепко стоял на ногах, всегда был готов к мужским поступкам. Не грузил окружающих своими проблемами. Мол, зачем трезвонить. Действовал только на свой страх и риск. Ему бы еще жить и жить. Сердце не выдержало. Смерть никому не делает исключения. Святые долго не живут. Сколько лет его знала, ни разу не усомнилась в первом о нем впечатлении.
– Он казался мне таким уверенным, – сказала Лена.
– Быть и казаться – не одно и тоже. Тебе ли этого не знать, – заметила Лера.
– Каждый год смерть неумолимо забирает наших лучших друзей. На каждой встрече приходится подсчитывать потери нашего неуклонно редеющего племени. Воспоминания приоткрывают бездонность наших утрат. Каких прекрасных ребят мы теряем, мир их праху, – снова горестно вздохнула Кира. – У Костика был талант вознесения взаимоотношений между людьми на небывалую высоту. Такие вот мальчишки были на нашем курсе... Все уже круг друзей.
– «Талант – единственная новость, которая всегда нова», – непонятно зачем с преувеличенными, ничем не мотивированными эмоциями продекламировала Инна строчку из стихотворения Пастернака. – «Понятие таланта – это единственная подлинность, которая не меняется из века в век», – глубокомысленно повторила она чьи-то слова. Наверное, она относила их к Косте.
– Подчас мы доподлинно узнаём человека, лишь расставшись с ним. Надо бережно относиться хотя бы к памяти человека, раз при жизни не получалось. Зачем дан человеку талант, если путь ему закрыт? Умение разбираться в людях часто не совпадает с умением строить синхрофазотроны. Говоря научным языком, не коррелирует это умение с талантом в какой-то узкой области науки. Человеческие отношения – самая сложная наука в мире. Интуитивно я чувствовала его проблемы, и мои ощущения печально оправдались в большей степени, чем я могла предположить. Вот и думай: разве за нами выбор дорог? Судьба Кости – лишнее подтверждение моей правоты, – опять вздохнула Кира.
Кем был закрыт путь Костика в науку, она не договорила. «Похоже, и для нее это вопрос вопросов», – поняла Лена, но заостряться на этом не стала, а просто приготовилась выслушать все, что расскажет Кира о Косте.
– Мне казалось, что в нем все время шел какой-то внутренний процесс борьбы с самим собой. Видно, трудно доставалась ему эта внешне обманчивая легкость, устойчивость и доброжелательность. Слишком трагично относился он к обыденным жизненным передрягам. Да еще с его-то самоиронией до самоистязания... Но какое обаяние отваги!.. Всё через сердце пропускал, но таил этот факт от всех. А жизненный ресурс каждого из нас не бесконечен. Надорвался. Не вынес, перешел в новую реальность. Но во всех нас, его друзьях, остался его добрый свет.
На наши посиделки «между вином и чаем» к Вале не приходил. Все некогда было. Вовлеченный в водоворот сложностей жизни, не мог позволить себе расслабиться. А как-то открываю дверь, – это как раз в канун Нового года было, – и можете себе представить! – стоит Костик. Явился-таки! Вы бы его видели: он был так счастлив, что выбрался к друзьям. Его глаза светились чистым мальчишеским восторгом. «Наконец-то, – говорил, – я воссоединился с вами и попал в оазис дружбы и любви».
Сколько было радости от встречи! Сразу за гитару схватился. Пел тихо, но все сразу замолчали и слушали. Я сама словно онемела от какого-то сверх напряженного внимания, боясь хоть на секунду отвлечься и потерять драгоценные моменты слияния с его сердцем. Я так ему обрадовалась, точно век не виделись. Как-никак двадцать лет в нашу компанию глаз не казал. Все больше по телефону общались.
Мы долго беседовали под тихие аккорды песен нашей юности. Вспоминали шестидесятые – время, когда были молоды и романтичны. Всколыхнул он память тех весенних лет, когда по радио пели одно, а мы другое – свое, студенческое: Александра Городницкого, Высоцкого, «битлов», «Над Канадой небо сине», «Свобода, брат, свобода, брат, свобода», «Журавленок».
С тех пор Костя стал приходить к нам – как он сам выражался – за новыми вливаниями бодрости и радости. Делился со мной: «Какие это прекрасные моменты человеческого общения! Душа от них восхищается, и так жить хочется!» Редко виделись, но каждый раз это было счастьем.