— Плохо. Она без меня обойдется. Но как же я? — словно боясь, что не сдержится и заплачет, Гоциридзе с болью закрыл глаза.— А как же я без нее? Ведь пятнадцать лет!.. Когда отправляете?
— Завтра. Самолетом. Придет санитарный самолет.
Гурьянов появился в медсанбате вместе с Дружининым часа через полтора, когда уже совсем стемнело. Их встретил Стрижанский, по-уставному доложил.
— Проводите в палату,— сухо сказал генерал, снимая папаху и нетерпеливо оглядываясь.
— Прошу раздеться и надеть халаты. Нина Сергеевна! Два свежих халата!..
Открыв дверь в палату, Гурьянов, начальник политотдела и Стрижанский увидели, что у койки Гоциридзе, спиной к двери, сидит какой-то человек в синем медсанбатовском халате.
Гоциридзе открыл глаза и, заметив генерала, сделал движение, которое было похоже на попытку подняться. Встал и обернулся к вошедшим человек в синем халате. Он вытянул руки по швам и, казалось, совершенно растерялся.
— Здравствуйте, Шалва Михайлович,— глуховато сказал Гурьянов, подходя к койке.
— Здравствуйте, товарищ генерал! — Гоциридзе благодарно улыбнулся и, уловив во взгляде командира корпуса вопрос, пояснил: — Земляка вот встретил, товарищ генерал. Поговорили...
— Гвардии красноармеец Гелашвили! — доложил человек в синем халате.
Бывший командир «девятки» продолжал:
— Он завтра возвращается в часть, а меня... Вы знаете?
— Да.
Гурьянов сел на стул, с которого минуту назад поднялся Гелашвили, пощупал зачем-то одеяло, осмотрелся. Гоциридзе незаметно кивнул своему земляку, словно говоря: «Иди, дорогой, мы еще увидимся. Мне нужно поговорить». Тот мгновенно понял его и снова вытянулся.
— Разрешите быть свободным, товарищ генерал?
— Да, да, отдыхайте.
Проводив его взглядом до двери, Гурьянов повернулся к бывшему командиру «девятки»:
— Плохо получилось, Шалва.
— Плохо, Иван Никитич,—согласился Гоциридзе.—Совсем плохо.
Дружинин пододвинул свою табуретку ближе к койке:
— Вы оба сгущаете краски. Сейчас наша медицина на высоте. Заклеют тебя, Шалва Михайлович, заштопают так, что от новенького не отличишь.
Гоциридзе невесело усмехнулся, прикрыл глаза:
— У нас в Грузии есть пословица: если посуда треснула, ее лучше разбить и выбросить. Все равно сама разобьется, да еще в самый неподходящий момент. Что теперь из меня? Мандарины и лимоны разводить? Только на это и гожусь.
— И то дело, — подхватил Дружинин. — А мы с Иваном Никитичем войну закончим, сдадим корпус тем, кто помоложе и покрепче и курортничать к тебе приедем. Цинандали пить.
— В моих краях, Николай Филиппович, не цинандали, — поднял веки Гоциридзе. — У нас вино давят из сорта «изабелла».
— Тоже не возражаем!
— Обязательно приезжайте! Я хорошо вас встречу. Как братьев.
— Спасибо!
В палате стало тихо. Каждый чувствовал, что говорит что-то не то, совсем не то, что нужно, чем переполнено сердце. За окном чуть слышно трещал в отдалении движок, и неяркая электрическая лампочка, висевшая под самым потолком, изредка мигала.
— Как наши? — спросил Гоциридзе. — Наступают?