— Был здесь, когда мы пришли, — сказал Быков. — А вот теперь уже около часа, как исчез.
В углу проговорили:
— Бухалов точно каже, Кочуй десь трохвеи шукає... Прийде. Не чувал с золотом, не сгине...
— Ладно, — сказал Авдошин, — подождем малость. — Он назначил людей в охранение, потом распорядился: — Всем спать! Подъем будет рано. Рафаэль!
— Я!
— Если Кочуев через час не вернется, разбудишь меня.
— Есть разбудить! Я как раз еще посижу часок. — Рафаэль сдвинул на край стола котелки и газеты, расчистил себе место. — Разрешите, товарищ гвардии младший лейтенант?
— Стишки писать будешь?
— Да не знаю, — смутился Рафаэль, ероша свои рыжие лохматые волосы. — Не знаю... Если получится.
— Ну, давай, давай! Потом почитаешь.
Авдошин лег на полу рядом с Быковым. Новый помкомвзвода лежал с открытыми глазами, будто прислушиваясь к глухому, рокочущему погромыхиванию снаружи.
— Чего не спишь? — покосившись на него, негромко спросил Авдошин.
— Так, не спится.
— Видно, скрипочку жалко?
— Жалко.
— Конечно, вещь дорогая. Я слыхал, скрипки очень драгоценные бывают.
Быков печально усмехнулся..
— Моя не очень дорогая. Не «Страдивариус», разумеется. И не «Амати», но хорошая. Штучный экземпляр. Кустарная. Всю войну с собой возил. А вот теперь пропала. И где! В Вене! В Вене! В музыкальной столице мира осколком разворотило.
Он стал искать по карманам сигареты, достал помятую пачку, протянул Авдошину, потом губами вытащил сигарету себе. Огонь зажигалки осветил его сосредоточенное, прикуривающее лицо: полуприкрытые глаза, вытянутые губы, впавшие, заросшие темным волосом щеки.
— Да не в моей скрипке дело, товарищ гвардии младший лейтенант, — заговорил Быков. — Если б они одну мою скрипку угробили и меня вместе с ней, черт с ними, человечество не пострадало б!.. Но они ж хотели... Всю землю! Ясную Поляну опоганили, памятники в Киеве, в Новгороде!.. Ленинград, Петродворец, Одесса, Севастополь!.. Теперь на тридцать лет работы хватит — вычищать за ними и все снова строить!
— Ну, мы им за это тоже дали! — сказал Авдошин. — За все дали!
— Правильно, дали! И еще дадим! А погибших-то не вернешь. Петродворец или Печерскую лавру восстановить можно... А мой профессор, гениальный был человек, погиб. В сорок первом, в ополчении... Кто его людям вернет?
Они замолчали. Быков потыкал сигаретой в каменный пол, погасил ее, отряхнул руки, закинул их за голову.
Авдошин, подумав, сказал:
— А вот выбросил ты свою скрипочку зря! Может, у нас в батальоне мастер какой нашелся, починил бы.
— Едва ли. Ее же всю разворотило. Вдребезги.
На лестнице, ведущей в подвал, послышался какой-то шум. Хриплый голос спросил:
— Кто идет?
Ему ответили:
— Свои идут, свои!