«Все, — рассуждал сам с собой старшина, сидя на подножке машины. — Раз народ из бункеров повылазил, значит дело идет к концу».
Карпенко, в белоснежном фартуке и в таких же белоснежных нарукавниках, ловко орудуя черпаком, кормил солдат тыловых подразделений. Он уже закрывал свою «контору», когда возле кухни, пробравшись через обвалившуюся стену соседнего дома, появились две маленькие тонконогие фигурки — мальчик и девочка. Они остановились шагах в десяти от машины, шмыгая носами и поглядывая то на Карпенко, то на Никандрова. У старшины как-то тяжко и тягуче заныло сердце. В свете уходящего дня он почти не различал лиц этих двух ребят, но они показались ему бледными, худыми и большеглазыми. Никандров улыбнулся, поманил ребятишек рукой. Те нерешительно подошли. Забыв, что они все равно не поймут по-русски, старшина спросил:
— Ну что, байстрюки? Лопать небось хотите, а? Эх вы, горемычные!..
Мальчик, ему было лет семь, действительно худой и большеглазый, насупился. Девочка оглянулась по сторонам и замерзшей фиолетовой рукой вытерла нос.
— Карпенко! — вскинул голову Никандров. — Налей-ка им поесть. И хлеба отрежь.
— Есть, товарищ гвардии старшина!
Повар налил в котелок борща, достал из какого-то ящика в кузове машины две ложки, полбуханки нарезанного крупными кусками хлеба и спрыгнул на мостовую. Увидев его, мальчишка отступил на два шага и потянул за собой девочку.
— Не хвилюйтесь, хлопчики! — сказал, подходя, Карпенко. — Мы ж люди свои... Чуете?
Старшина усадил обоих ребятишек на подножку, поставил между ними котелок:
— Заправляйтесь!
И, чтобы не смущать их своим присутствием, отошел вместе с Карпенко за машину.
Когда старшина вернулся, ребята уже поели и с остатками хлеба в руках молча переглядывались, не зная, что делать дальше.
— Порядок? — весело поинтересовался Никандров, заглядывая в пустой котелок. — Молодцы! Теперь дуйте домой! Дом-то далеко? — Он горестно махнул рукой. — Все равно не понимаете...
Вдруг словно что-то вспомнив, старшина полез в свою полевую сумку, достал оттуда несколько кусочков пиленого сахара, разделил его между обоими ребятами:
— Это вам вроде как доппаек.
Девочка склонила головку и, сделав движение, похожее на книксен, сказала:
— Кессенем.
Это растрогало Никандрова окончательно:
— Ах, ты! От горшка два вершка, а тоже — балерина!..
Ребятишки ушли, а он еще долго сидел на подножке машины, задумчиво глядя куда-то в пустоту, и очнулся только тогда, когда перед ним возникла мешковатая фигура Карпенко.
— Товарищ гвардии старшина...
— Чего?
— Гражданин тут какой-то... Не пойму никак, чего он хочет.
За его спиной, молча глядя на старшину унылыми глазами, стоял заросший человек в драповом пальто, в мохнатой кепке и в обшитых кожей валенках. Взгляд его говорил коротко и откровенно: «Хочу есть! »
— Может, накормить ого? — нерешительно спросил Карпенко.
— Дай что-нибудь, если осталось.
Человек в драповом пальто вдруг тронул повара за рукав и, что-то промычав, показал на кучу сваленных возле кухни дров. Потом высунул язык, ткнул в него грязным пальцем и замотал головой.
— А, глухонемой значит! — понял Карпенко и жестом спросил: «Есть хочешь? »
Человек кивнул. Карпенко протянул ему увесистую краюшку хлеба, но тот отвернулся, опять показал на дрова и на топор, прислоненный к колесу полуторки.
— Все ясно, —догадался наконец повар. —Хочет свой хлеб честным трудом заработать. Нехай, пусть поколет дровишек. Видно, сознательный. Трудовой пролетариат...