— Высокопарные слова и, как все высокопарное, лживые! — Тиллоттама рассмеялась недобро и презрительно. — Довольно, я слышала много о том, как у нас любят женщину. Вы с вашей сентиментальной звездой Индии, с женщиной в искусстве — что вы знаете о жизни, прекраснодушный муртикар?
Она замолчала, подняв голову.
Рамамурти растерянно смотрел на нее, не находя слов.
Тиллоттама ударила его очень больно, ибо для каждого настоящего художника грубое расхождение окружающей жизни с его идеалами — тайная и никогда не заживающая рана души.
— Да, это горькая правда! — наконец сказал он.
Тиллоттама внезапно смягчилась. С нежностью погладила плечо художника своей темной рукой, и ее браслеты скатились до локтя. Даярам вздрогнул от неожиданности.
— Глядя на ваше огорченное лицо, я вспомнила, что мужчины никогда не становятся совсем взрослыми. Может быть, в этом все дело? Но не будем углубляться в неприятное, у нас слишком мало времени. Расскажите немного о себе, вы такой интересный человек.
Даярам коротко рассказал о погибшем в войну отце — субадаре англо-индийской армии, о матери — учительнице, вырастившей его и двух его сестер.
— Раджастанец?
— Конечно, угадать нетрудно. А вы… вот вы — из Южной Индии. Майсур?
— Нет, не угадали. Траванкор-Кочин! Я из найяров.
— Повелитель Шива! Так вот откуда ваша свободная независимость! А я думал, что вы дочь магараджи!
— Вы все знаете! И в то же время совсем мало.
— Знаю, — заупрямился Даярам. — Даже то, что вас, найяров, считали четвертой кастой, а вы кшатрии, хотя и не носите священного шнура.
— Сдаюсь, — переходя от грустного тона к своей дразнящей усмешке, сказала Тиллоттама. — Нет, не сдаюсь. Найяры упоминаются еще в Махабхарате. Где?
Художник поднял обе руки над головой в шутливой просьбе пощады.
— В истории принца Сахадевы, который на юге встретился с царем Синечерным. В его царстве женщины были особенно прекрасны и пользовались неслыханной нигде моральной свободой, — важно сказала Тиллоттама.
— Что они и теперь особенно прекрасны, в этом нет никакого сомнения, — сказал Даярам на малаяламе — языке юга Малабарского побережья.
Тиллоттама даже отшатнулась.
— Во время войны мы жили у мужа старшей сестры в Тривандраме, — пояснил художник на том же языке.
— А я родилась около Нагеркойла, но родители давно переехали в Мадрас. Там я училась в школе танцев, но мама сильно заболела, и тетя взяла меня к себе в Бенгалию… но это уже неинтересно!
— Не смею настаивать, но мне интересно все, что касается вас.
— История эта длинная и грустная.
— Тогда скажите хоть, где вы живете сейчас?
— В Лахоре.
— Как в Лахоре? Вы пакистанка? — вскричал художник.
— Сейчас — да!
— И там вы замужем? Тогда как же… вы здесь одна?
— Я там не замужем, но здесь не одна, — резко ответила Тиллоттама, бросая взгляд на часики — жест, больше всего страшивший художника.
— Хорошо, я вижу, что утомил вас расспросами. Дайте мне вашу ладонь — ну, вот видите, знак анкабагра для управления слоном — признак королевского происхождения. Я не сомневаюсь, что на левой подошве у вас есть кружок, означающий, что вы рождены быть королевой, — шутил Рамамурти, стараясь развеять возникшее отчуждение.