Вот ее воспоминания…
Я помню приют, его старинные стены, влажные и белые, монашек, внутренний дворик.
В четверг был день посещений, приходили бездетные пары и праздные группы благотворителей и волонтеров, милосердные и улыбающиеся. Кто знает, когда они возвращались в свои красивые дома, кто знает, вспоминали ли они о своем визите в приют, возможно, они говорили об этом на каких-нибудь приемах, так, между делом! Чтобы показать, какие они благодетели… благодетели, приносящие поношенную одежду и старые игрушки, иногда даже грязные. Это было ужасно, я осознавала, что я отличалась от других детей, я была умной, крайне взрослой и очень красивой… Все понимали это, я была первой, на кого обращали внимание, ко мне подходили, гладили, улыбались и хвалили, потом они удалялись и когда уже уходили, даже не прощались со мной, иногда до меня доносилось: «какая красивая девочка… странная», «какая красивая девочка… красивая… но от нее веет злом».
Злая — это слово закрепилось за мной на всю жизнь, как будто бы мне ввели его в кровь… я не хотела… но так получилось. Монашки, другие дети только способствовали этому, они испытывали ко мне необъяснимый страх, у меня всегда были самые красивые платья, куклы, игрушки, но я никогда не могла понять, почему мой взгляд приводили их в ужас.
Мне не нужны были секундные ласки и сострадательные взгляды, я хотела иметь семью, из тех, что приходили в приют, но нет, только восхищенные комплименты, а выбирали они других детей, некрасивых. Клянусь: я ничего такого не делала, я никогда никого не ударила, никаких оскорблений и капризов. Так почему же никто никогда не интересовался мной? Я пробыла в приюте до восемнадцати лет, занимаясь уборкой и кухней. Наверное, я могла бы и остаться, но добрые монашки очень постарались, чтобы я больше не крутилась у них под ногами, они устроили меня в зажиточную семью горничной.
Став взрослой, я отчетливо осознала путем самоанализа, насколько я была коварна… да, я была коварная, злая и опасная. Отчего так произошло? Этого я так никогда и не смогла понять, но потребность делать плохо другим всегда присутствовала в моем сознании, как у наркомана, нуждающегося в очередной дозе. Я сидела на этой «игле» злодейства, каждый раз опрокидывая очередную порцию на окружающих, кто бы они ни были. В тот день отъезда — ни праздника, ни «до свидания». Я уехала словно уличный пес, со своими скудными пожитками, среди которых носочек для новорожденного с вышитым именем «Реджина».
Я приехала на виллу к семейству, которое меня встретило очень радушно и гостеприимно. После знакомства мне показали комнатку, где мне предстояло жить, спросили, не хотела ли я отдохнуть, потом за обедом мне объяснили, что будет входить в мои обязанности. Зарплата и выходной. Я была довольна, потому что я наконец смогу стать независимой и, может быть, это мое злостное проклятие навсегда исчезнет… очень скоро я поняла, что обманывалась… На верхнем этаже находилась моя комната, простая и чистая, я растянулась на кровати.
Взволнованные голоса вызвали у меня любопытство, я увидела и услышала семейство, собравшееся вместе… они говорили обо мне. Семья состояла из родителей лет сорока, восемнадцатилетней дочери и двадцатилетнего сына… они оживленно беседовали… обо мне…
Отец — Бартоломео — говорил: «Мы все вместе приняли решение об этом удочерении, мы долго обсуждали, почему сейчас вы против? Мы ее даже не знаем, как мы можем судить о ней, давайте подождем».
Мать — Моника — возражала: «Но Бартоломео, она девушка, это огромная ответственность, нужно будет следить за ней, воспитывать по нашим правилам, приучить к нашему взгляду на жизнь».
Бартоломео: «И это говоришь ты! Ты забываешь, что мы делаем это из-за обета Мадонне, который мы дали, чтобы спасти тебя от той страшной болезни. Или ты забыла? Мы поклялись, что, если ты выздоровеешь, то мы возьмем домой беспризорную душу (обращаясь к детям) и вы двое были согласны».
Дочь — Мария — уточняла: «Да, это так… Папа… но она странная, в ней есть что-то необъяснимое, не знаю, что, мне не по себе от ее взгляда, в ней есть что-то звериное».
Сын — Бруно — отстранялся и эгоистично заявлял: «По мне уйдет она или останется — все равно, если только она не будет надоедать».
Собрание продолжалось еще какое-то время. Я укрылась в комнате и все думала о том, что их ко мне расположение было ни чем иным, как данным обетом, а кем же была я? На какое-то мгновение, но только лишь на мгновение, я поддалась иллюзии, что моя жизнь могла измениться, сейчас же, напротив, я осознавала, что моей участью было навсегда остаться проклятой душой с черным сердцем.
«Ну и ладно!» — сказала я себе. «Вы хотите, чтобы я показала вам все свое коварство… Договорились… Но я вас предупреждаю… берегитесь».
Я принялась за дело прямо на следующий день, подлая игра, первой жертвой я выбрала отца семейства… Бартоломео… Осознавая всю силу своей привлекательности, я провоцировала его жестами и словечками с намеком. Он делал вид, что ничего не понимает, но со временем он смягчился и мы начали игру в обольщение, которая завершилась в постели сексом. Я сказала ему, что я девственница. Я не могла признаться, что соблазнила монастырского садовника, а потом электрика, монаха…
В общем, я влюбила его в себя, подчинив его любому своему желанию. И вот уже семейная идиллия начала рушиться, потому что Бартоломео стал слишком нервным и истеричным. Я искусно крутила им, решая, когда и как я желала ему отдаваться, это сводило его с ума… он плакал и предавался отчаянию… а я безжалостно отказывалась… Я уничтожила его, используя самое древнее оружие на свете, и, пока он продолжал поедать антидепрессанты и успокоительное, я пошла дальше. Бруно — сынок…
Тут все было сложнее, потому что парень испытывал ко мне глубокую ненависть. Он терпеть меня не мог и открыто это демонстрировал. Я должна была подобрать правильный ключик к соблазнению. Я надевала немыслимые мини-юбки, ходила без трусиков. При любой возможности выставляла напоказ свои женские прелести, но он был безразличен к моим недвусмысленным коварным провокациям. Однажды, когда мы поехали вместе за покупками в супермаркет, по пути он заговорил со мной с язвительным высокомерием и крайне категоричным тоном: «Послушай, дорогая моя шлюшка… ты напрасно тратишь время и силы, продолжая доставать меня и показывать свою киску… как ты это проделываешь с моим папочкой… Неужели ты думаешь, что я такой же кретин, как он? Я не попадусь на этот крючок, напротив, я тебе прямо заявляю, что ты вызываешь у меня отвращение».
Я подождала нужного момента и, когда мы оказались в безлюдном месте… я разорвала юбку, взъерошила волосы и сказала ему: «Сейчас ты трахнешь меня… а если нет, то я скажу, что ты меня изнасиловал… я заявлю на тебя… мне поверят… я знаю, как сделать так, чтобы мне поверили». Лицо Бруно стало мертвенно-бледным… он испугался, он понял, что я его приперла к стенке, он начал оскорблять меня, потом вдруг стал покорным и, не отдавая себе отчета, возбудился… и изнасиловал меня… Животное соитие… когда он закончил, сказал: «Ты мне омерзительна, ты маленький дьявол, возможно, я трахну тебя еще раз… но ты по-прежнему будешь мне омерзительна».
В душе я улыбалась сама себе. Бруно не догадывался, что я на самом деле замышляла. Я продолжила играть с ним еще очень долго, давая ему поверить, что это он управлял ситуацией. Очень скоро он понял, что был всего лишь жертвой. Я пошла к невесте Бруно Аннализе. Бесцветная примитивная кукла. Вся в слезах я рассказала ей все, опуская, разумеется, истинную подноготную моей интрижки. Ведь в действительности я сама была творцом этой истории. А он только жертвой.
Аннализа выказала свое сострадание мне, она сняла маску серьезности и сказала, что она бы заявила на него. Я умоляла ее не делать этого, потому что тогда я оказалась бы вновь на улице. «Поклянись» — потребовала я, и она ответила: «Я ничего не скажу. Обещаю».
На следующий вечер Бруно вернулся домой, безутешно рыдая, и все повторял, что Аннализа бросила его без всякой на то причины. Несколько дней он пробыл в своей комнате, оплакивая имя Аннализы.
Что же делать с Марией? Я никогда с ней не говорила, я практически ничего не знала о ней, подслушав несколько телефонных разговоров, я поняла, что она очень дорожила своей репутацией. В общем, она была очень спокойная, сдержанная, девушка «дом-церковь», самой большой вольностью, которую она себе позволяла, был прием солнечных ванн на пляже в бикини. Я отправилась в типографию и заказала напечатать тысячу листовок с именем, фамилией и телефоном Марии, представив ее нимфоманкой, готовой на все и доступной всем.
Листовки разлетелись по всему городу, они были везде: в общественных туалетах, в школе, в почтовых ящиках, и даже расклеены на стенах. Домашний телефон звонил, не переставая, весь день, они были вынуждены отключить его. Мария закрылась в упорном молчании и отказывалась ходить в школу, выходить из дома. Она даже не посещала службу.
Мне оставалось разобраться только с Моникой, мамой, но я не могла придумать ничего такого, чего бы я уже не сделала, она также погрузилась в странное безмолвие, наверняка все происходящее просто уничтожило ее. Я поняла, что в конечном итоге все это стало ужасно скучным… никто не говорил, никто не ел… мне казалась, что я живу в мертвом доме.
Однажды вечером я внезапно проснулась с ощущением какой-то опасности, я услышала голоса в гостиной, я присмотрелась и увидела всю семью в сборе, все сидели, кроме Моники, которая стоя говорила ясным и громким голосом.
Моника: «Я знаю, как вам сейчас тяжело на душе, я знаю, что вы думаете о своей матери: отсутствующая, больная, не заботящаяся о своей семье. Но вы ошибаетесь!.. Реджина… ты, Бартоломео, позволил ей украсть свой покой, ты играл по ее правилам… глупый ты мужчина… Бруно, несчастный мой сыночек, Реджина была у Аннализы, Реджина забрала твое спокойствие… да, Реджина… Мария, листовки — это ее рук дело… Вы смотрите на меня растерянно… я ничего не могла сделать… мне было необходимо только одно оружие, которое бы покончило со всем… и я его нашла. Пока я прислушивалась к мыслям, к сердцу Реджины, я наводила справки о ее прошлом… С детства, с самого рождения она была такой, даже в приюте ее не терпели… они ее просто боялись. Родители отказались от нее из-за бедности… Я их разыскала и объяснила им, что Реджина сделала с моей семьей. Завтра утром они приедут и увезут ее навсегда, далеко отсюда…»
И, обернувшись к лестнице, продолжала говорить: «Реджина… я знаю, что ты сейчас подслушиваешь, спускайся, я хочу поговорить и с тобой… иди, садись… Вот она моя семья, которая смотрит и не узнает эту нелепую мамашу… да и ты Реджина смотришь на меня как на незнакомку… не пугайся, это я, Моника. Я всего лишь перестала прятаться за свой эгоизм больной женщины, чтобы защитить свою семью… я не спрашиваю тебя, почему ты так безжалостно поступила с нами, потому что я знаю ответ! Да, я знаю, что ты — порождение зла. Реджина, ты родилась дьяволом, твое сознание наполнено гноем и подлостью… Я проклинаю твою душу за все те страдания, что ты причинила моей семье, за все пережитое нами горе… Но я также и благодарю тебя, потому что твое гнусное поведение пробудило меня ото сна, я открыла в себе силы, о которых прежде и не подозревала».
И, посмотрев на семейство, добавила: «А сейчас поплачьте… я читаю стыд в ваших глазах, вы не должны беспокоиться, что вам стыдно. Сейчас нам надо постараться построить заново наш мир, я тоже виновата, вы видите меня такой сдержанной, холодной, я не плачу, все эти месяцы по ночам мне приходилось душить рыдания, сдавливать вопли…
Реджина, ступай наверх, собери чемодан, забери все, что принадлежит тебе, чтобы не осталось ни следа, ни одного волоска… иди… потом спускайся опять, мы не будем спать всю ночь».