Мир на Востоке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Я его четыре года каждый день, каждую ночь ждала.

— Понимаю, понимаю. Только будьте благоразумны. Не бросайте сразу весь хворост в костер.

Теперь Ахим до мельчайших подробностей знал, почему в тот день, придя в больницу, чтобы забрать Ульрику, обнаружил на ее койке какую-то старушку.

А ее просто похитили — приехали мать и Ингеборг, привезли чемоданчик с ее вещами, она оделась и села в машину. Сначала Ульрика думала, что это такси и они возвращаются в Бад-Золау, на виллу госпожи фон Пфуль. Обида, боль — все было позади, и даже истончившиеся волосы ее уже не огорчали. Она была еще очень слаба, сидела откинувшись, прикрыв глаза и думала о скорой встрече с Ахимом.

Забеспокоилась Ульрика только после получаса езды — за окном мелькали указатели с названиями незнакомых деревень и поселков.

Тогда матери пришлось давать объяснения. Воздух в Рудных Горах, где они теперь живут, — лучшее лекарство для отца с его астмой, они переехали после рождества.

Разумеется, отцовская болезнь была просто отговоркой. В Граубрюккене они не хотели оставаться из-за позора, который, как они считали, Ульрика навлекла на их семью.

Все равно он меня отыщет, думала Ульрика, пусть хоть на край света увозят. Напишу — и он приедет.

Деревня, куда они приехали, тянулась, как и все деревни в округе, вдоль длинной, то спускавшейся в долину, то поднимавшейся на холмы дороги-улицы, от которой ответвлялись мощенные камнем дорожки. На главной улице жила состоятельная публика. Выделялось несколько весьма солидных строений, составлявших усадьбу фабриканта щеток Килиана и по внушительности уступавших разве что церкви.

Девятнадцать лет плюс невероятная наивность — Ульрика и представить себе не могла, что ее здесь ожидает. Она совершенно не удивилась тому, что новые родственники, собравшиеся в день их приезда к ужину, оживленно беседовали с Христом и его учениками, особенно с Иоанном, словно те сидели тут же, в комнате, а пророка Илию даже пригласили к столу. Она привыкла к таким оккультным фокусам в своей семье, правда, у них все обставлялось несколько скромнее.

Дом ее дяди (так она должна была называть их благодетеля, хотя тот и приходился матери в лучшем случае троюродным братом) был трехэтажный, под крытой шифером островерхой крышей, с окнами на улицу по шесть в ряд. В саду оказался загончик, где держали молодую косулю. Ульрика ухаживала за ней, и та постепенно стала совсем ручной: брала корм — сено, репу, размятый картофель, мох, траву, которая уже показалась из-под снега, — прямо из рук. Поэтому Ульрика была очень удивлена, обнаружив однажды утром, что косуля исчезла. Неужели убежала в горы?

Это случилось на пасху, в начале апреля, когда они прожили на новом месте уже месяц. Тетя (сестра дяди), мать и Ингеборг вознамерились вместе с жителями окрестных деревень — собралось их, наверное, больше тысячи — совершить паломничество на вершину горы, которая господствовала над всей округой.

— Не понимаю, почему ты не удрала оттуда в первый же день! — не выдерживал в этом месте ее рассказа Ахим. — Ведь мы же поклялись друг другу никогда не разлучаться!

Этот дядя, как она поняла во время праздника, был главой секты, именовавшей себя «Две тысячи заоблачных братьев». Он назывался Старшим братом.

Мужчины и женщины, дети и старики, с рюкзаками, специально изготовленными для таких походов местными шорниками и по размеру значительно превосходившими обычные, двинулись в горы. Рюкзаки были набиты сухарями, крупой и — в соответствии с новыми временами — американскими консервами: провиант на случай Страшного суда, который, как они верили, должен вот-вот наступить. И тогда они — две тысячи праведников — будут спасены. (Ульрика так и не узнала, откуда взялась эта цифра — 2000.) Опустится белое, как парус, облако и унесет их на далекий остров где-нибудь в Тихом океане. На Таити, например… Там они спокойно отсидятся, пока все остальное, погрязшее в грехах человечество не будет поглощено новым потопом и отправлено в ад.

— Представляешь, купайся, сколько хочешь, в теплом море, валяйся на пляже под пальмой…

— Ты еще можешь смеяться, Рике…

— Да, но тогда мне было совсем не до смеха. Оказывается, в секте должно было быть ровно две тысячи душ, ни больше, ни меньше. Только когда кто-нибудь умирал, на освободившееся место мог быть принят новый член. Вероятно, это облако было сконструировано создателем секты по принципу летательного аппарата, поэтому-то и грузоподъемность у него была строго ограничена. Я должна была ждать, пока освободится место. Да и смотрели на меня как на прокаженную. Мне ведь пришлось сделать аборт, к тому же это был внебрачный ребенок. Носить я должна была темное платье, черные чулки. Только непорочным девам — их, в независимости от того, сколько им лет, восемнадцать или восемьдесят, называли юницами — разрешено было одеваться в белое.

С деревенским пастором члены секты, разумеется, были на ножах. Они, правда, не отрицали своей принадлежности к лютеранской церкви, однако считали себя избранниками божьими. Сложности у секты начались после того, как несколько ее членов покинули деревню. Были даже такие, кто эмигрировал в Австралию и в Соединенные Штаты. Они, правда, периодически сообщали о себе, посылали посылки, но все равно Старший брат был постоянно озабочен тем, чтобы вовремя получать информацию о них. Раньше было проще вести учетные книги. Теперь сообщения о смерти часто приходили с большим опозданием. «Если уж мирские бури, — говорил Старший брат, — грозят нарушить священный порядок секты, значит, грядет царство антихриста».

Постепенно шансы Ульрики попасть в списки будущих пассажиров становились все реальнее. Испытательный срок протекал под знаком послушания и благочестия. Правда, в душе должного смирения еще не было. Она продолжала писать письма своему соблазнителю. Оставалось надеяться, что, вступив в круг избранных, Ульрика покончит и с этим. Всякие соблазны, которые дьявол расставляет на нашем пути, танцы например, уже не привлекали ее, да и от других удовольствий — послушать по радио музыку или съездить в соседний городок — ей легко было отказаться. Разумеется, Ингеборг и мать внимательно следили за ней. Они весьма серьезно относились к своим обязанностям наставниц и терпеливо направляли эту падшую, но уже начавшую выздоравливать душу на путь истины. Скоро они приобрели в секте всеобщее уважение за свое ревностное служение богу.

«И чтобы в моем доме не было никаких газет, — предостерегал дядя. — Политика — дело мирское, преходящее, а мы живем вечным, божественным. Национал-социалистам мы не сочувствовали и коммунистов тоже знать не хотим».

Хартмут Килиан сменил своего отца, который во время первой мировой войны, попав в госпиталь, занялся толкованием Библии. Он высчитал, что один день творения равен по нашему исчислению тысяче лет. Значит, человечество живет сейчас как бы в седьмом дне. Это день, когда должны спастись все истинные христиане. Борьба предстоит не на жизнь, а на смерть, ибо и антихрист набирает силу. Люди искажают слово божье, отпадают от истинной веры. Лишь немногие остаются тверды, и среди них паства брата Килиана, поэтому господь и простер свою длань над Южной Саксонией. Уповай на господа, будь тверд в вере и запасись достаточно большими рюкзаками, чтобы хватило еды на две недели, пока будет продолжаться путешествие сквозь вечность.

Нашлось немало людей, которые в это поверили. Их унылое нищенское существование обрело смысл, жизнь озарилась новым светом.

На пасху они совершали паломничество на гору — к своему храму. «Обитель Илии», — гласила надпись на фасаде, сделанная огромными латунными буквами. Это здание из желтого кирпича, с высокими окнами скорее напоминало спортивный зал, какие строили в начале века. Вместо купола — привычного атрибута всякой церкви, — над ним возвышался простой крест, также сделанный из латуни. Неподалеку от храма находилась могила основателя секты, старого Килиана. Люди по очереди подходили к могиле, склонялись над ней, потом все вместе пели гимны и молили господа о спасении.

— И ты во всем этом участвовала, покорялась им, как… как жертвенный агнец? Ульрика! Почему ты не убежала?

— А разве я сейчас там, а не с тобой?

Она понимала, что пройдут еще недели, даже месяцы, прежде чем он поймет, если вообще сумеет понять, в каком положении она тогда оказалась.

— Что-то я раньше не замечал, чтобы ты была так уж помешана на вере.

— Как сказать, просто у меня тогда был ты, школа, но прежде всего, конечно, ты. А там, неужели не понимаешь… Я ведь была еще слаба, нуждалась в помощи. Вначале меня утешала мысль — нет, уверенность — в том, что мы скоро будем вместе. Однако чем меньше оставалось надежды на это, тем тяжелее было на душе. Все чаще я думала, что лучше бы мне не просыпаться после наркоза. Вот была бы легкая смерть! Я тебе писала в письмах обо всем этом, с Ингеборг делилась, сколько раз мы вместе плакали. И тогда, в клинике, я знаю, она ужасно боялась за меня, не меньше, чем ты. Вообще Ингеборг была по-настоящему ко мне привязана и то, что потом она так изменилась, легко объяснимо — я ведь не захотела разделить с ней ее судьбу… Да, я ее защищаю. И сестра, и мать хотели мне только добра, ну, разумеется, как они его понимали. Тем летом у меня ко всему еще начался остеомиелит, осложнение после той истории с ребенком. Пришлось долбить кость, где образовался абсцесс, снова мне кололи пенициллин, и я была прикована к постели.

Вскоре после того как Ульрика переехала к нему, Ахим заметил этот шрам. Она вытиралась после душа, поставив ногу на табуретку. Чуть выше щиколотки была фиолетовая полоска, не шире лезвия ножа. Он тогда постеснялся спросить, откуда это у нее…