Мир на Востоке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Подбежав ближе, она узнала двоих — зимой они были с отцом на охоте, третий был мясник из соседней деревни. На земле лежала мертвая косуля и смотрела на Ульрику испуганными, теперь уже застывшими глазами, на ее голове между недавно вылезшими рожками темнела дырка с пфенниг величиной. Мясник сунул в футляр самострельный болт, который обычно используется для забоя свиней, и, взяв нож, принялся сдирать шкуру.

Ульрика вдруг почувствовала спазм в горле, она выронила миску и бросилась в сад. Ее вырвало. За спиной раздавались какие-то возгласы и, кажется, даже смех. Когда она вернулась к дому, тушу уже повесили на решетку и разделывали.

Только теперь у Ульрики открылись глаза. Вместо агнца каждый раз на пасху ее дядя приносил в жертву косулю: этот обычай был установлен его отцом в «Пергаментах». Косуля, объяснял ей потом дядя, считается воплощением добродетели и невинности, а тем более годовалая, еще не созревшая, и уж она, как ни одно другое существо на земле, предназначена для того, чтобы ее мясом мы почтили Господа: отца, сына и святого духа.

Все последующие дни она не могла избавиться от ужаса, который вызвала у нее эта жестокость. Одно спасение было — стихи Флеминга. Она всегда любила стихи. Несколько лет назад такое же сильное впечатление на нее произвела поэзия Новалиса. Но теперь, когда она держала в руках небольшой томик в потрепанном кожаном переплете, стихи действовали на нее сильнее, чем когда-либо.

— Может быть, я всегда была излишне чувствительна, — говорила Ульрика Ахиму, — однако сентиментальной меня никак назвать нельзя. Но ты подумай, ведь они ходили на охоту, ловили косулю и приправляли религией обычное чревоугодие, ратовали за воду, а тайно пили вино, и меня не удивило бы, если бы я узнала, что они еще избивали беспомощное животное (как это делают с молочными поросятами), чтобы улучшить вкус жаркого. Я тогда не могла проглотить ни кусочка, просто видеть никого из домашних не могла. Мне казалось, что я тоже одна из стонущих, страждущих, униженных. К сожалению, моей школьной латыни не хватало для того, чтобы понять как следует латинские стихи Флеминга. Латынь — мое слабое место, ведь мы дошли только до галльских войн Цезаря. Или ты все же смог бы понять?

— Если будет нужно, думаю, смогу.

— Ты всегда был умнее меня.

— Тебе просто лень было заниматься латынью.

От религиозных гимнов Флеминга, посвященных крестьянской войне и проникнутых бунтарским пафосом, она переходила к любовной лирике, а потом погружалась в поэмы, полные философских раздумий об устройстве мира. Стихи, которые ей особенно нравились, она читала по нескольку раз. Стихотворное переложение 101-го псалма, молитва страждущего, когда он в унынии изливает перед Господом печаль свою:

Или:

Чем глубже она погружалась в мир поэзии, тем больше он захватывал ее, и вскоре уже не было таких строк в сборнике, которые не заставили бы ее задуматься над жизнью, которую она вела до сих пор.

В ней зрел протест против того, что всегда внушал им отец. С детства она слышала, что Данциг и весь восток до Риги и Ревеля — исконно немецкие земли… Но в стихах Флеминга об этом говорилось совершенно иначе. Она вдруг ощутила желание пойти по следам Флеминга, затеряться вместе с ним на просторах далекой России, совершить плавание вниз по Волге.

— Когда-нибудь мы это сделаем, правда, Ахим? Но два года назад все эти мысли свелись лишь к одной — прочь из дому! После пасхи я снова встретилась с Люцифером. Пожалуйста, не смотри на меня с такой обидой. Между нами ничего не было. Я просто отдала ему книгу.

Все остальное можно рассказать в нескольких словах. Ульрика вышла из общины и отправила документы в педагогическое училище в Цвиккау. Ее приняли, она проучилась год, а затем ее, как отличницу, направили в Галле, в только что созданный педагогический институт.

— Аминь, мой мальчик. Я порвала со всем, что связывало меня с прошлым, кроме тебя.

Часть первая

НИЧТО НЕ ПОВТОРИТСЯ

ПЕРВАЯ ГЛАВА

День и ночь горели огни, и с приходом ночи желто-красное пламя было видно из самых отдаленных мест. Здесь, в нижнем течении Заале, плоская равнина тянется вплоть до самого горизонта, который гаснет в тумане и потому скорее напоминает сварной шов, чем полоску, отделяющую небо от земли, река кружит, извивается, пока не поворачивает наконец на восток, навстречу более сильной Эльбе. Раньше надо всем ландшафтом господствовали руины Шлоссберга и деревенская церковь. Но теперь у них появились соперники — две батареи по пять печей в каждой, кауперы, охладительные башни и трубы. Днем и ночью видно пламя от горящих доменных газов, которые не гаснут никогда.

Ахим Штейнхауэр стоял у раскрытого окна и, любуясь открывающимся видом, глубоко вдыхал свежий воздух. Пахло речной водой, может быть, немного болотом — поблизости находились две давно затопленные шахты — и свежевспаханными полями.

Снова пришла весна. Над развалинами Шлоссберга кружили стаи галок и ворон, тянула свою монотонную песню пеночка. В садах за крестьянскими домиками уже оделись в зеленое кружево фруктовые деревья. Ветки розовых кустов, как свечи, зажглись на концах желтизной, клумба, которую наспех разбили посреди замусоренной стройплощадки, зарозовела, обещая вскоре порадовать глаз тюльпанами, желто-золотые точки мать-и-мачехи выглядывали из прошлогодней серой травы газонов. Ахиму казалось, что каждую минуту, словно при замедленной киносъемке, на глазах набухают все новые почки и бутоны.

За последние два года жизнь его совершенно перевернулась, все стало с ног на голову. А может быть, как раз наоборот? Разве он не почувствовал наконец почву под ногами?

Он вернулся на родину, тут его корни. Порой ему казалось, что он шел не прямой дорогой, а бежал по кругу, проделал слишком долгий и бесполезный путь. И вот теперь он, в точности так же, как когда-то в детстве, стоял у окна и смотрел на ту же равнину.

Он слышал, как в коридоре Ульрика разговаривала с грузчиками. Один просил, чтобы пиво согрели, потому что его желудок не принимает холодного. Ульрика явно была в растерянности — ведь электроплиту еще не подключили, монтер должен прийти позже…

Да, здесь многое изменилось. И завод, и город, хотя его название еще не значилось ни на одной карте — Грицене переименовали в Айзенштадт лишь в начале года. Прежде такой скупой и унылый пейзаж украсили теперь новостройки. Они уже почти заслонили деревушку, зажатую между двумя новыми районами города. С балконов и лоджий теперь можно было смотреть на церковь сверху вниз, прямо в звонницу. Даже господь бог, подумал Ахим, стал меньше ростом, скоро старого названия городка никто, кроме старожилов, и помнить не будет.

— Ахим, — позвала Ульрика, — куда же ты пропал?

Поскольку она не назвала его, как обычно, уменьшительным «Миха», он понял, что, вероятно, она зовет его рассчитаться с грузчиками. Дверь отворилась, и Ульрика вошла в комнату, где он пытался собрать шкафы. У стены стояли разобранные кровати. Ахим закрыл окно и повернулся к Ульрике.

Она глазами и жестом недвусмысленно показала, что придется раскошелиться.

Через несколько секунд за ее спиной возникла широкая физиономия бригадира грузчиков. Ахим вытащил кошелек и протянул ему бумажку в двадцать марок. Но поскольку рука, взявшая деньги, не опустилась, он положил в нее вторую и наконец третью.

— Спасибо. Поздравляем с новосельем.

Итак, они переехали. Грузчики сняли фартуки, свернули ремни и, громко стуча башмаками, спустились вниз по лестнице. Три небольшие комнаты, кухня и ванная, выходившие в довольно широкий коридор, — вот их квартира на четвертом — последнем — этаже нового дома. Тому, с какой небюрократической быстротой Ульрика и Ахим получили это жилье, они были обязаны старым друзьям — Мюнцу и отчасти Эриху Хёльсфарту, который со своей женой Халькой жил в другом, выстроенном чуть раньше, районе города. Их дом был хорошо виден за низкими черепичными крышами деревни. Чтобы добраться до Хёльсфартов, требовалось не больше четверти часа, и обе семьи надеялись, что часто будут ходить друг к другу в гости. Первая встреча — Ахим и Ульрика хотели отпраздновать новоселье — была запланирована на ближайшую субботу.