Зрячая ночь. Сборник: читать начало книги онлайн

Мысль, что все это дело пора кончать, пришла к Лере в четыре минуты десятого. Она сидела за тихо гудящим ноутбуком, прощелкивала страницы с заказами и все никак не могла выбрать, за что бы взяться – описание новейшей технологии вот того немецкого крана? составления каталога вот этой осенней коллекции женской обуви? текст приветственной страницы сайта целого завода, производящего новехонькие лифты, каждый на полтонны живого веса? объявление о черной пятнице в магазинчике косметики? новости о хлопковой коллекции крошечного ателье?

Бесконечный список заданий, как в дурацкой игре, где можно годами сдирать скальп с мелких чудищ, а до главного злодея так и не дойти. Именно таким неудачливым героем Лера себя и ощущала. С детства ведь мечтала писать, с упоением строчила сочинения, и каждая пятерка за них была еще одним кирпичиком в стене уверенности, что мечта обязательно исполнится. Разглядеть за этой высоченной стеной прозу жизни вышло к третьему курсу филологического, но бежать было поздно.

Из друзей-однокашников в писателях оказались трое. В каждого Лерка верила от всей души, каждого читала, каждого хвалила и правила глупые ошибки в свеженьких рукописях. Даже на презентации их новомодных изданий бегала по первости. Смотрела влюбленными глазами, тащила книжки на подпись и подмигивала заговорчески, мол, мы то знаем с чего все начиналось. Большой литературы ни у одного из тех счастливчиков не вышло, но рукописи писались, презентации случались, только Лера больше не приходила. Мысль, что даже лучшие из них – вечно хмельных и красноречивых, погрязли в дешевой беллетристике без души и смысла, била больнее, чем собственная ничтожность.

Как и остальные, не вошедшие в тройку лидеров, Лера так и не выбралась в прозу, даже с публицистикой не срослось, идти преподавать было тошно – как говорится, не умеешь сам, будешь учить других. Глупая, нечестная поговорка, но в голове она засела прочно. Так что, помыкавшись годочек, Лера начала писать тексты на заказ – описания товаров, посты в блоги магазинов и центров красоты, ведение страничек, сайтов и прочая нужная, но до ужаса тоскливая писанина, цена которой – медный грош.

Тут Лера кривила душой. Денег хватило, чтобы съехать от родителей и снять приличную студию ближе к центру, на ноут хороший их хватило, на поездки всякие, на платьишки и косметику, словом, на всю эту мишуру, которая наполняет жизнь, если жизнь эта в главном – полая, гулкая и пустая.

Вначале Лера искренне верила, что это и есть счастье. Простое такое, человеческое, без изысков. Много работать, вкусно кушать, смотреть мир и пить вино с друзьями дважды в месяц там, где по вечерам играет живая музыка. Но стоило очередному пианисту встать из-за инструмента, друзьям расцеловаться перед стайкой такси и укатить по домам, как приходила тоска. Огромная и беспощадная. Она, как накормленный в обход правилам гремлин, плодилась, кусалась и визжала внутри, словно там, где должно было быть Лерино сердце, поселилась старуха-банши и воет-воет, предвещая скорую гибель.

Вот и довылась, карга чертова! Сидя в темной-темной, пустой-пустой квартире, где даже старый мамин фикус дох от тотальной не-любви, Лера поняла, что с нее достаточно. Баста! Бессмысленность дальнейшего существования, как говорится, на лицо. Лицо это как раз обзавелось первыми морщинами, сухостью кожи и бледностью щек. Шутки про часики, которые не тикают уже, а бьют набатом, становились все насущнее, в пору бросаться на первого встречного.

Но больнее всего было даже не номинальное одиночество. По сути, не так уж и сложно найти кого-нибудь, подходящего по основным критериям, походить с ним полгода по кафешкам, познакомить с родней и зажить уже, как все нормальные люди. Хуже всего было одиночество другого толка – вокруг постоянно тусовалась целая орава хорошего, понятного, смешного народа, готового примчаться через пол-Москвы, чтобы выпить вина и поржать над сплетнями, но ни одного из этих веселых и приятных людей Лера не могла назвать своими. И собака была зарыта не в личной приязни, нет, скорее в каком-то особом понимании – ни один из них не будет с ней заодно. Чтобы любая глупость пополам, чтобы любая боль, любой страх. Чтобы она писала свои глупые сказки, а кто-то их рисовал.

На этой мысли Лера обычно прерывала размышления, обзывала себя непроходимой идиоткой и садилась за работу. Но душные июльские три минуты десятого, когда на город опускаются долгожданные сумерки, с их прохладой и возможностью дышать воздухом, а не жаром расплавленного асфальта, сгущались за распахнутым окном. Рядом с ноутом стоял пустой бокал с остатками разведенного соком рома. Лера сидела в одном белье – почти обнаженная, совсем беззащитная, потная, хмельная и побежденная. В ней оживали ненаписанные сказки. В ответ им завыла старуха-банши. И стало совсем уж невмоготу.

К четырем минутам десятого Лера закрыла крышку ноута, посмеялась метафоричности, мол, только вот землю накидать, и все, готово дело. Встала, накинула первое попавшееся платье – тонкий лен, кажется, из того ателье, что предлагало работу, схватила сумку – кошелек, чтобы зайти в метро, телефон, чтобы выбрать по дороге куда ехать, и паспорт, чтобы не мучались с опознанием те, кто ее отыщет, и вышла из дома. Дверь оставила незапертой – пусть заходят не ломая, дверь хорошая, хозяйка хорошая, жалко. Себя жалко не было. Смешно только и немного страшно.

Пока шла до метро, решала, как это сделать. Отстраненно, как о чем-то, ее не касающемся. Как о сюжете, о котором не плохо бы написать, но она, разумеется, не напишет. Можно было, например, прямо сейчас броситься под колеса машине, любой из несущихся мимо, чтобы визг тормозов, крики зевак и отлетевшие сандальки. Можно было чуть подождать и тоже броситься, но уже на рельса метро. Там шуму будет еще больше. Но это были гадкие, эгоистичные варианты. Они бы испортили настроение куче народа, аппетит случайным прохожим и вечер неудачливым водителям. Глупость одним словом. В голове крутились отрывки из книг, где лирические героини напивались таблетками и засыпали – все в рвоте и моче. Тут уж не только глупость, но и мерзость. Если заканчивать все, то так, чтобы другим не мешать и себя окончательно не позорить.

– Господи, какая дура, Лера, – проговорила из подсознания карга-банши, хихикнула и затаилась, ожидая развязки.

Вот промолчала бы, авось, Лера одумалась бы на половине дороги к метро, зашла бы в магазинчик за вином и вернулась домой, посмотрела бы серию «Черного Зеркала», поохала бы на сюжет, восхитилась бы работе чужой мысли и легла спать. А завтра купила бы новый фикус. Но молчать внутренняя бабка не умела так же, как бабки внешние, так что дело было решенным.

Лера встала на эскалатор, и тот понес ее в недра столицы, послушный и молчаливый, как Харон и его вместительная лодка. В вагоне, который направлялся к центру, Лера почти сразу подключилась к общественному вай-фаю – вот же глупая привычка, а! – и тот радостно посыпался тонной рекламы.

«Подождите минутку! – гласила надпись между двумя роликами. – Скоро реклама закончится, а пока оглянитесь, напротив может сидеть ваша половинка!»

Через проход от Леры восседал мужик в гавайской рубахе с таким огромным пузом, что оно свисало над ремнем его непозволительно коротких шорт. Собственно, почему бы и нет, правда? Лера подавила смешок и уставилась в телефон. Новый баннер не заставил себя ждать:

«Если бы не реклама, в метро не было бы вай-фая! – Такая жизнерадостность граничила с неврозом. – А если вы устали ждать, мы поделимся лучшими прогулочными местами Москвы, что ждут вас наверху!»

Светящийся тысячью огоньков Пушкинский мост появился на первой же фотографии. Ажурный горбач, соединяющий две набережные, притягательный в своей красоте, нелепый в туристической попсовости. Под ним равнодушно плескалась Москва-река.

Темные воды, ленивое течение, суденышки, ползущие в разные стороны, отражение людского смеха и радости, блики фонарей. Если Питер жил Невой, как влюбленный живет именем своей невесты, то Москва к реке была так же равнодушна, как и река к Москве. Даже шумный Парк Горького не мог расшевелить ее, наполнить жизнью и светом. Темные воды, ленивое течение. Высокий мост.

Когда поезд добрался до станции-перехода на кольцо, Лера вышла из вагона, точно зная, куда направляется.

***

Стоило ступить на Крымский мост – длинный, шумный, пыльный, даже какой-то злой, по крайней мере, именно злым он казался Лере при каждой их встрече, идея закончить этот вечер в Москве-реке обернулась глупой шуткой. Бетонные опоры моста, нагретые солнцем, медленно остывали, у ограждений толпились люди с фотоаппаратами, спешащие запечатлеть друг друга на фоне воды, огней и парка. Это что же расталкивать их, перекидывать ногу через пролет, отталкиваться и лететь, радуясь, что никто не успел схватить тебя за пятку в самый последний момент? Так себе решение.

Лера тихонечко шла в сторону парка и представляла, как на город опускается тишина, как пустеют улицы, как засыпают веранды кафе, и музыка перестает литься из них, словно кровь из открытой раны. И в этой дрожащей, торжественной тишине Лера подходит к кованому ограждению – последнему препятствию между ней и вечностью, перелезает через, свешивается над прохладной темнотой, слышит плеск воды и разжимает руки. А дальше – полет и тьма, полет и конец рутинной скуки.

Лера чувствовала, что до сих пор пьяна, хотя сколько там было бокалов дурацкого рома? Два-три? И жара эта, и духота, хоть топор в воздухе вешай. Мысли в голове текли так же медленно, как река под мостом. И это их с Лерой роднило.

– Глупость, какая… – Оставалось только удивляться самой себе. – Глупость невозможная.

Но она продолжала идти, чувствуя, как пружинит теплый асфальт под ногами, как льнет к ногам подол платья. И волосы по плечам растрепались, и щеки чуть горят. Из этого всего вышел бы неплохой фильм – вот она решает закончить свое одиночество, бесконечную гонку за собственным хвостом, но в последний момент кто-то останавливает ее, берет за руку и уводит за собой в жизнь, которая имеет смысл. Такие фильмы обязательно заканчиваются хорошо, а зрители жалеют дуру-героиню и влюбляются в красавца-героя, обязательно раздолбая, но с доброй душой, и чтобы играл его форменный плохиш с сумасшедшим взглядом – Саша Петров какой-нибудь, в этом роде.

Только в огромной толпе, текущей к парку, где уже во всю гремели вечерние гуляния, не было ни одного лица, способного занять место на афише, одни только пузатые дядьки, выгуливающие своих цып, малолетняя хипстота и семейные выводки, где замученная жена пытается удержать рядом с собой троих спиногрызов, а чрезмерно позитивный муж снимает это все на плохенькую камеру телефона.

Лера сама удивилась желчи этих мыслей. Она никогда не бывала настолько несправедливой, а тут гляди-ка, скользила презрительным взглядом по незнакомым ей людям и на каждого вешала ярлык – едкий и злой. Лишний вес, провинциальность, глупость, дурной вкус. Все они – шумная толпа, жадная до простых развлечений, теплого пива и сахарной ваты, были именно теми, кто вкушал продающие тексты на страницах интернет-магазинов, будто они дар небес. Вкушал и велся, и тратил деньги, и снова вкушал. Этим людям было откровенно плевать на сказки, которые Лера так и не написала, зато их любовь к шоппингу оплачивала и съемную Лерину квартиру, и выпивку, и шмотки, и все, чем забивались пустоты ее жизни, чтобы не свихнуться однажды вечером. Но гляди-ка, не помогло.

Она уже спустилась с лестницы, ведущей от Крымского моста к парку, и отступать сейчас, возвращаться обратно через шумную толпу, тухнуть в метро и долго потом брести от станции к дому, где в темноте опадают сухие листья фикуса, было куда глупее, чем просто прогуляться по набережной и вернуться потом на такси.

– Так и поступим, да? – спросила Лера банши, тихонечко сопевшую в дырке от сердца.