Этот «будущий» год наступил, превратясь в настоящий. Мы находимся в Пушкине. Наши голоса доносятся оттуда. Здесь еще сохранились следы боев и разрушений. Здесь неодушевленные предметы как бы обрели душу и явственно повествуют о том, что происходило.
Поврежденные решетки, разрушенные стены, выломанные паркеты, вырезанные плафоны — это злодейское дело гитлеровцев.
Благородство архитектурных очертаний, золоченая резьба, статуи и ограды — это дело русских...
Для нас, поэтов, Пушкин — особый город. Это как бы родина нашего сердца.
Слава Пушкинским дивизиям, освободившим от врага это дорогое нам место!
На нашем поэтическом фронте нам надлежит работать так, чтобы о каждом из нас, поэтов, можно было сказать: «Он из Пушкинской дивизии». Лучшей награды для нас нет.
22 июля
В военном деле нет мелочей. Сегодня я видел обыкновенные хронометры, от которых порой зависел успех боя.
...В операции участвовали корабли, самолеты, береговые батареи. Все было рассчитано по минутам и секундам. Ровно в 12 часов 15 минут крейсер открыл убийственный огонь в глубину вражеской обороны, а за огневым валом двинулась морская пехота. Точность — необходимое условие победы. И точность была соблюдена.
Хронометр, по которому командир крейсера дал приказ открыть огонь, был проверен незадолго до боя в лаборатории времени Всесоюзного научно-исследовательского института метрологии. Здесь испытывали хронометры линкоров и юрких быстроходных катеров, отсюда флот «снабжали» точным временем.
Несколько раз в день радисты всех плавающих кораблей включали приемники, чтобы принять сигналы точного времени. В конце 58-й, 59-й и нулевой минуты зуммер давал шесть точек. Точное время особенно нужно было подводным лодкам, которые с помощью времени определяли свои координаты по долготе.
В дни войны институт выполнял задания Военно-Морского Флота. Тогда сотрудники института оборудовали службу времени в Кронштадте и на Северном флоте.
Сотрудники манометрической лаборатории организовали походную лабораторию на крейсере. За короткий срок были проверены сотни приборов. Сотрудник института Бодунова научила краснофлотца Устинова проверять и ремонтировать приборы.
1 сентября
Десять часов утра. Из репродуктора раздается звонок. Его передали по радио для всех школ. Какой необычный звонок — сразу для всего города...
Лейтенанта Круповского, кавалера двух орденов и медали «За оборону Ленинграда», пришедшего в 203-ю школу Дзержинского района, в вестибюле встретил директор:
— Вы с сыном?
— Никак нет, товарищ директор, я лейтенант Круповский, — козырнул военный. — Он же, если не забыли своего бывшего ученика, Олег Круповский. Вот пришел, с вашего разрешения, посмотреть, как ребята учебный год начинают...
Впервые за три года ребята будут учиться в нормальной, спокойной обстановке. В прошлом году многие классы провели занятия в укрытиях, — город подвергался артиллерийскому обстрелу.
Враг нанес школам города огромный ущерб — пострадало несколько сот зданий. Фабрики и заводы, воинские части, батальоны МПВО помогли восстановить школы. Они подготовлены к новому учебному году не хуже, чем в довоенное время.
В этом году в Ленинграде вдвое увеличилось число учащихся. Открылись шестьдесят две новые школы, а для детей со слабым здоровьем — специальные лесные школы в пригородах.
2 сентября
Вчера Академический театр оперы и балета имени С. М. Кирова начал свой восемьдесят пятый сезон, не похожий ни на один другой.
По-прежнему сверкает радужными огнями «шапка Мономаха» — гигантская хрустальная люстра весом в тонну, поблескивает позолотой лепка лож, светится небесной голубизной потолок зала с порхающими на нем музами и купидонами. Все на своих местах, все празднично и роскошно, как и до 18 сентября 1941 года.
В тот день «юнкерс» сбросил на здание театра тяжелую фугаску. Бомба раскроила правый флигель, разнесла в щепы мебель. Воздушная волна с огромной силой вдавила на три четверти метра в глубь сцены двенадцатитонный железный занавес. Осколками был разбит редчайший деревянный музыкальный инструмент — единственный в России. В течение многих десятилетий его специально возили в Большой театр столицы, когда там шла «Саломея» Штрауса. Снег запорошил декорации, холодный ветер гулял по фойе и ложам.
Фашисты «не забыли» о Мариинском театре. За годы блокады девятнадцать раз сюда попадали артиллерийские снаряды. Но хотя враг стоял еще у Пулковских высот, хотя трамвай ходил почти до самого переднего края, в разрушенное здание уже пришли рабочие. Большинство из них раньше строили оборонительные укрепления.
Здание обросло лесами. В верхнем ярусе работал Сергей Ментусов, кавалер ордена Славы, трижды раненный боец. Фронтовиками были и другие мастера. А на «небе» театра чудодействовал художник Валентин Щербаков. Три недели искали по городу специалиста по реставрации монументальных росписей. И наконец нашли — единственного.
Потолок зрительного зала состоял из сотен отдельных деревянных квадратиков. От сырости, мороза и сотрясений при бомбежках квадратики разошлись. Между ними образовались широкие щели. Наклеенное на потолок живописное полотно плафона порвалось и свисало жалкими лохмотьями. Забравшись на высокие леса, Щербаков и его ученики составляли деревянную часть плафона, натягивали на него холст и реставрировали живопись.
Иван Иванов и его помощники, которые когда-то золотили Адмиралтейскую иглу и знаменитого петергофского «Самсона», теперь восстанавливали в театре ярусы. Правительство выделило театру почти три килограмма золота, и вскоре снова засверкали лепные украшения.
Специальная мастерская была создана для реставрации центральной люстры, которая состоит из двадцати семи тысяч частей. Каждый хрусталик люстры нужно было промыть в особой кислоте, подобрать по размеру и осторожно нанизать на проволочные нити. С этой работой искусно справился Павел Константинов.