«Радан! Радааан!»
Поле выжженное. За ним лес. Недалече, всего шагов сорок. Голос тонкий девичий его зовёт, соловьём заливается. Нежно, тоскливо зовёт.
«Радан…»
Сердце к родимушке рвётся, спасу нет. Там она, любимая, на опушке его дожидается, слезу горькую роняя. Только поле перебежать. Перебежать, и в объятьях крепких закружить, зацеловать.
«Я здесь, милая! Не плачь, глупенькая! Не смей плакать!»
«Радан!»
Пепел ноги босые жжёт, дым горло когтями острыми дерёт. Шаг… Ещё… Десять… двадцать…
Увидела.
«Милый!»
Как же она хороша! Волосы рыжие фатой диковинной по спине и плечам рассыпаны, руки белые к Радану тянет, зовёт.
«Сейчас, любимая, сейчас…»
Как же звали зазнобушку? Лоб морщит молодец. Шаг замедляет.
«Радан?»
Странно… Всё никак лица не разглядеть. Груди налитые. Внизу живота треугольником пушок рыжий, ноженьки стройные. Складная да ладная фигурка. А лица не разглядеть. И имени не вспомнить.
«Милый…»
Стонет от ласк милая, обнимает его ногами и стонет…
«Вся твоя, без остатка, вся твоя!»
«Радан!»
Тряхнул головой парень, наваждение отгоняя, глянул, ахнул…
Не птица, не зверь, не человек. Странная тварь пасть клыкастую разевает. Шипит нечеловечьим голосом.
«Радан! Раданшшш…»
Глаза жёлтые саму душу жгут огнём немилосердным, когти в нетерпении землю роют.
«Шшш… Раданшшш… Чу… Ха…»
Крик из груди рвётся, мир в осколки разбивая. Поле сгоревшее — вдребезги, лес — вдребезги. В охряных глазах — досада. И мудрость…
«Радан»
— Радан, милый, просыпайся! Нарочный от сенейцев пришёл.
Светлица уже солнцем залита. Дея над ним склонилась, за плечо теребит. Волосы русые в косу убраны, глаза карие озорно смотрят.
— Соня. Утро уже! Уж и не знала — будить, нет. Стонал, да не просыпался. Гонец вон от святош пришёл.
Улыбнулась виновато. Щёки слегка розовые, словно яблоневый цвет. Ах, Дея!
Притянул, поцеловал крепко. На ноги вскочил. Сенейцы ждать не любят.