Мелкие хвостатые террористы грызли и царапали углы, стягивали с кресла покрывало, переворачивали миску с водой, повсюду за собой оставляли пахучие лужицы и кучки, утягивали и усердно жевали комнатные тапочки. Они набрасывались, как на добычу, на наши с мамой ноги, кусаясь и мешая передвигаться.
Инициатором безобразий была, естественно, Анфиса, а Наян покорно следовал за ней и прилежно учился, как делать разные шалости и пакости. Спасибо, мама помогала весь световой день, когда мне не нужно было идти на работу. В другие дни она одна управлялась с малолетними разбойниками.
Назрела проблема туалета для детворы. За плечами накопился опыт воспитания борзых. Я приготовила для щенков туалет там же, где в детстве он был у их родителей, и показала.
Прямо у входной двери, в коридоре пол прикрылся клеенкой размером метр на полтора, а сверху водрузилась старая простыня. По очереди я отнесла на клеенку каждого из щенков и словами объяснила, чего я, собственно говоря, от них хочу.
В тот же день члены семьи заметили, что щенки при возникающей потребности торопливо бежали в сторону клеенки.
Спали детки рядом со мной: одна под мышкой, другой в изголовье на подушке, а если быть точной, то прямо на моей голове. Каждое мое утро начиналось до восхода солнца, в потемках, одним и тем же. Наян начинал осторожно копошиться носом в моих волосах, а Анфиса придвигалась мордочкой к лицу и приступала к его умыванию. Таким деликатным способом щенки давали понять, что им пора есть.
Обычно я поднималась, не теряя ни секунды. Бывали дни, когда сильно уставала на работе и дома, поэтому никак не могла проснуться. Тогда меня будил супруг. Его зычный, не терпящий возражения голос поднял бы мертвого. От него я подскакивала, как ошпаренная, и судорожно соображала: «Кто я, где нахожусь, какой год, чего от меня хотят?»
Как-то раз, разбудив меня своим дежурным, приказным тоном, супруг затем с умилением рассказал о только что увиденном им. Он проснулся и по обыкновению, не включая свет, открыл дверь из зала в прихожую, чтобы через ту пройти в кухню. В потемках, посреди прихожей муж разглядел сидящих щенков. Свет луны, льющийся высоко из окна кухни, проложил в прихожей лунную дорожку. Ее сияние выхватывало на полу два щенячьих тельца, которые прижимались друг к дружке.
Щенки сонно рассматривали таинственный свет под своими лапками. Наверняка детки уже предпринимали попытки разбудить кормилицу, но потерпели неудачу. Голодные и беспризорные, одни в лунном сиянии, ярко отражавшемся от паркетного лака, они утешались теплом друг друга.
Мне стало стыдно. С тех пор я не просыпала утренние кормления — моментально откликалась на тактичные намеки щенков по поводу завтрака.
Когда щенкам исполнилось три месяца, я приучила их к горшку. При возникающей необходимости они звали меня к клеенке в прихожей и ждали, чтобы я подставила горшок. Большое им за это спасибо!
Щенки не переставали удивлять домашних понятливостью, покладистостью, аккуратностью и чистоплотностью. В отличие от своей мамаши, они старались угождать нам и не быть в тягость. Иными словами, умом и характером малыши выдались в отца. Сармат не подвел!
Игры щенков изменились. Вместо былых кувырканий в обнимку, теперь они вставали друг перед другом в угрожающие позы, рычали и кидались в драку. Анфиса время от времени принималась безжалостно жевать ухо Наяна, а тот лишь негромко плакал.
Когда же Наян — единожды! — куснул Анфису, она зашлась таким звонким воплем, что сбежалась вся семья. Впредь брат сестру берег и терпеливо сносил ее издевательства. Наян жалел и любил Анфису больше всего на свете. Он без тени сомнения поддавался на любые ее провокации. С радостью наступал на одни и те же грабли, лишь бы быть рядом с сестрой. Когда она в очередной раз вцеплялась ему в ухо, пищал, прося пощады. А мог бы как следует потрепать нахалку. Но Наян был истинным джентльменом и вдобавок боготворил свою властную сестричку.
Насладившись поражением братца, Анфиса выпускала из зубов его пожеванное ухо и долго, с необычайной нежностью его вылизывала. Наян замирал, как статуя. Глаза его тоже не двигались. В такие минуты он находился под гипнотическим воздействием Анфисы и испытывал блаженство: Наян полагал, что судьба к нему благосклонна, коль подарила такую ласковую и заботливую сестру. Эта мысль не покидала Наяна, ни когда Анфиса терзала острыми зубками его тело, ни когда утаскивала из-под носа лакомый кусочек, ни когда занимала насиженное им место. Он воспринимал сестру исключительно с положительной стороны. Само ее существование было для него куда важнее собственного уха, лакомого куска и излюбленного места, потому что согревало душу и страстно волновало сердце.
Айна принялась чаще посещать кухню — ей было интересно общаться с подросшими детьми. Она ласкала их горячим языком, а затем запрыгивала в кресло. Восседая в нем, Айна часами с высоты своего положения наблюдала за щенками, резвившимися на полу. Наблюдая, она мысленно передавала детям свои познания об окружающем мире, правилах поведения в нем, причинах и следствиях вещей и явлений… и о породе, к которой те имели честь принадлежать. Айна призывала детей достойно пронести по жизни звание «Русской псовой борзой».
Щенки периодически подходили к креслу и в благодарность за учение ластились к Айне. Они приникали своими носиками к носу матери и лизали ее щипец.
Иногда на кухню заглядывала кошка Машка. Сначала щенки, сравнявшиеся с кошкой по весу, пытались с ней играть и больно при этом кусали. Машка враз пресекла фамильярности грозным шипением и выразительным движением лапы: цап-царап. Детки поняли разницу между ласковой матерью и непохожей на нее строгой тетей. Они соблюдали дистанцию с кошкой. Но это касалось игр. Стоило мне насыпать кошке в блюдце сухой корм, как щенки, невзирая на шипение и царапающие наскоки Машки, налетали на пахучие кормовые комочки и уплетали их в один присест. Мы принялись кормить кошку в зале, но там на ее рацион стал покушаться Сармат. Тогда кошачью трапезу перенесли в ванную комнату, где в блистающем кафельном уединении Машка задумчиво поглощала свой корм.
Сармата к щенкам не подпускали. Изредка давали обнюхать с рук. Вниманию Сармата в такие минуты не было предела. Глаза и мочка носа кобеля детально изучали борзых крох. Было видно, что он хотел познавать маленькие создания еще и еще, но по человечьему велению сеансы знакомства продолжались недолго. По их окончании Сармат удалялся в зал, озабоченный раздумьями и переживаниями.
Сын не скрывал ликования, что в доме имеются щенки. Шел июнь, и пора летних каникул благоприятствовала сыну. Он днями не отходил от борзых малышей, то играя с ними, то наблюдая за их сладкими детскими снами. Во сне щенки забавно поскуливали и подрыгивали лапками. Зачастую они просыпались от собственных звуков и резких телодвижений. Детки окидывали недоумевающими, полусонными взглядами кухню и, не обнаружив опасности, засыпали вновь.
Скоротечно пролетели полтора месяца, и подоспело время актировки. В клуб собаководства пришлось везти обоих щенков, так как Анфиса визжала и вырывалась из рук, не желая покидать квартиру без Наяна.
Ее брату, как я уже упоминала, полноценная (без указания на плембрак) родословная не полагалась — а другая нам не нужна была, — и делать ему в клубе собаководства было нечего.
Но Анфиса вынудила, и мы прихватили Наяна к ней в компанию.
Поехали я и мама. На моих руках возлежал Наян, а мама прижимала к груди Анфису. В такси детки вели себя тихо. С перепугу, наверное.
Наяном в клубе восхитились, но, увидев его правило, поникли и развели руками…
Анфисе выдали родословную и клеймили, но не обошлось без недоразумения. В клубе мы были огорошены неприятной новостью: нас опередили владельцы другого помета от Сармата, и теперь наш помет должен был называться на букву «Б».
Я уперлась рогом — иного для девочки имени, кроме имени Анфиса, не мыслила. К тому же малышка и все домашние к нему привыкли. Тогда в клубе порекомендовали взять двойную кличку: Барышня-Анфиса. Времени на раздумья не было. Имя нам с мамой на слух понравилось, но что-то нехорошее больно кольнуло меня в сердце. Я не связала свое плохое ощущение с новой кличкой суки, а жаль. Короче, мы с новой кличкой согласились, так как она мало чем отличалась от старой, и из клуба вместе с Наяном увезли уже Барышню-Анфису.
В машине по дороге домой щенки разразились воплями и рыданиями, с которыми обращались не к нам, а друг к другу. Их глаза соединились в одном взаимопроникающем взгляде, который пылал муками понимания неминуемой разлуки. Вынести это было трудно.
Наян кричал сестре: «Меня оставляют дома, а тебя отдадут чужим. Я не вынесу прощания, дорогая сестра. Лучше умереть».
Анфиса голосила Наяну свое: «Ты родился счастливым, тебя оставляют дома любящие люди. Меня ты забудешь со временем и успокоишься. Я же умру от тоски — не смогу жить без тебя, мамы, папы, вырастивших нас людей и особенно без этой женщины, для которой я появилась на свет божий. Как тяжело, милый брат…»