Годовалый Сармат был еще очень молодой собакой и проходил длительный период становления, но он уже осознавал себя кобелем и постепенно отбирал у Айны роль вожака. Сармат умышленно принимал на свои подростковые плечи ответственность за стаю, то есть всю нашу семью. С большим недоверием мальчик относился к лицам мужского пола, в то время как к женщинам и детям благоволил. Мужчин, намеревавшихся приблизиться к нам, кобель останавливал грозным предупредительным рыком. Желание познакомиться с грозной махиной поближе пропадало. Если Сармата выводили с Айной, глаза девочки в подобных ситуациях как бы говорили: «Ничем помочь не могу. Как мой мужчина сказал, так и будет».
Сармат первым встречал гостей, попадающих в дом, обнюхивал их и выдавал или не выдавал разрешение на свободное перемещение по квартире. Некоторых людей после процедуры знакомства он жаловал, оставляя в доме без присмотра. Других — сопровождал повсюду в квартире, ворча и подлаивая в их адрес. Наверное, предлагал поскорее убраться. Он не оставлял ненадежных, на его взгляд, граждан ни на секунду одних и не давал им забыть о своем присутствии. Мальчик садился возле таких пришельцев и не сводил с них тяжелого, внимательного взгляда, ловя и оценивая любое движение. Понятное дело, народ не засиживался. Приструнить Сармата не получалось, и он продолжал свое охранное дело. В привычной же семейной обстановке и в обществе «надежных» являл изумительный пример понятливости, покорности, послушания и гостеприимства. Он, как и Айна, не ошибался в людях.
Айна считала, что хозяева должны жить для нее и исполнять все ее прихоти и что мир вообще создан лично для ее персоны. Она отличалась вредностью натуры и многое делала назло и супротив. Скажешь ей лечь в прихожей после прогулки, она грязными лапами потопает в кухню и ляжет там. Заорешь и замахнешься на нее веником — звереет и моментально щерится. А то схватит веник и в клочья его растерзает. Плюнешь на ее поведение, успокоишься — Айна тут как тут с поцелуями. Но не с поцелуями прощения! В них жалость к хозяину ввиду отсутствия у того выдержки и наличия слабой организации нервной деятельности.
Придешь пораньше с работы уставший и попросишь Айну дать поспать немного: ан нет, она не даст и заставит немедля выйти на прогулку. Больше того, потянет в поля. Раз у хозяина появилось дополнительное, следовательно, свободное по ее понятиям время, то оно — для нее, и требуется немедля использовать его по назначению.
Остальные поступки в том же духе. Со временем я приметила одну интересную особенность, которая помогала мне в общении с моей дражайшей Айной. Я злюсь — она злится, я вскипаю — она вскипает вместе со мной. Мысленно одергиваю себя: «Утихомирься и остынь, возьми себя в руки, она же взбалмошное дитя природы, а ты — разумный человек. Будь великодушнее и иди ей навстречу». Мой пыл улетучивается, и тут же гаснет злоба Айны, которая, как выясняется, была защитной реакцией на мои агрессивные выпады. То, что Айна — их причина, уже не в счет.
Думаю, поведение Айны объяснялось отчасти ее врожденным недоверием к роду людскому. Допускаю, что хозяева ее дедов и бабок в чем-то нагрешили перед борзыми.
К старости Айна изменила свое отношение к людям. Наш беспримерный подвиг доброго отношения — и это несмотря на все ее проделки! — сотворил чудо. Айна стала считаться с нами, а меня боготворить. Чтобы дождаться перелома, пришлось пройти с ней, норовистой и противоречивой, многие годы по жизни. Такова была наша судьба. А от судьбы не уйдешь! Можно попытаться, конечно. Можно и от собаки избавиться, можно — и от человека. Но не думают ли некоторые, что тогда на их «умную» голову свалятся такие беды и будут насланы такие неприятности, по сравнению с которыми предыдущие покажутся мелким недоразумением. Мы покорно и терпеливо вынесли посланное нам испытание и любили Айну такой, КАКОЙ ОНА БЫЛА СОЗДАНА.
Сармат с детства был полной противоположностью Айны. Всем своим видом он показывал, как благодарен судьбе, что оказался у нас. Сармат жил для нас и ради нас. Он и сегодня выказывает нам свою преданность и послушание. И маленький, и повзрослевший, Сармат слушал и слушался, он вникал и внимал. Мальчик старался быть нам в радость, а не в тягость. Его присутствие умиротворяло.
В лице Сармата в нашу жизнь вошла другая борзая — царь и бог борзых. Чувством собственного достоинства, изысканностью манер, воспитанностью, морем ума и очарования Сармат олицетворял аристократизм и интеллигентность. Сообразительность и послушание, самодостаточность и отзывчивость, отвага и готовность к самопожертвованию, уважение и благодарность, великодушие и чуткость составляли неотъемлемые черты его характера. Какой кобель разделял с нами жизнь! Такими бы люди были! Перед Сарматом хотелось преклонить колени и сказать: «Чего изволите, Ваше Величество?!» Айне же «почему-то» нередко кричали другое: «Убью, дрянь такая!»
По морде борзого кобеля сразу видно: благородный кобель. На морде борзой суки начертано, что она хоть и прекрасна, но сука в полном смысле этого русского слова. Борзые девчата: ласковые, хитрые, находчивые. Они — бестии-затейницы и озорницы наших душ — проникают в нас так глубоко, так сильно чувствуют и так умеют к нам задушевно подлизаться и повиниться, что дают фору кобелям.
В них наши главные надежды на продолжение рода. Борзые суки обаятельны и женственны до умопомрачения. Отдавая нам свою любовь, они умудряются оставаться себе на уме и не позволяют понять себя до конца. Поэтому, даже находясь рядом, остаются восхитительной и осязаемой, но тайной!
С кобелями ощущаешь безмятежность, надежность, уверенность. Кобели более открыты, искренни, покладисты и предсказуемы. Поверьте, с мальчиками хорошо! Но, познав борзых сук, невозможно от них отказаться. Суки неуемны, непредсказуемы, норовисты и заносчивы. Открывают себя каждый раз с новой, неизведанной стороны, а значит — и нас самих… Они не дают умереть мечте! Кобели же поддерживают наши силы и веру в достижении мечты!
Отдавая им должное, я написала стихотворение, посвященное годовалому Сармату:
Наша любовь к этому времени сочинила для кобеля много дополнительных домашних кличек, к которым кобель относился с пониманием. Мы звали Сармата по-разному: Сармат, Сармата, Сарматя, Сарматик, Сарматичка, Матичка, Матичка-Сарматичка, Мата, Мата-Сармата, Матя, Матя-Сарматя, Сарматя-Матя, Сарматуша, Сарматушка, Сарматуля, Сарматенция, Сармать твою.
Подросшего Сармата захотела увидеть заводчица. Она соскучилась. Миновало почти восемь месяцев с сентябрьского вечера, когда маленький Сармат оказался у нас.
Май уходил, оставляя на память праздничные впечатления. На звонок в дверь первым, как положено, отозвался Сармат. Он оглушительно и отрывисто залаял и заторопился к входной двери. Я открыла дверь.
Заводчица вошла, и Сармат, не сомневаясь ни секунды, узнал свою прежнюю хозяйку. Его пасть широко раскрылась, а губы расползлись в необъятной улыбке, обнажая белый внушительный частокол зубов. Сармат улыбался во всю длиннющую пасть. Он поднял свое большое и протяженное туловище вертикально и своими громадными размерами заслонил хрупкую женщину. Передние лапы Сармат легко и нежно закинул ей на плечи. Голова кобеля возвышалась над головой бывшей хозяйки. Инерция массы Сармата заставила ее несколько податься назад, но она удержалась на ногах. Сармат нашел глаза заводчицы и принялся ласково лизать их, ее волосы, уши. Наконец прижался головой к женской шее и на мгновенье затих.
Сармат часто проделывал подобное с нами, но чтобы он вспомнил спустя столько времени человека, которого знал всего два с половиной месяца в младенчестве, и сохранил к нему теплые чувства, такого не ожидал никто. Мы изумились тому, какая у борзых хорошая память и какое бережное отношение к ней.
Женщина растрогалась. Она смахнула слезинку, обняла Сармата и изумленно все смотрела и смотрела на него, не в силах поверить, что огромный и мощный кобель — тот самый хрупкий, изящный щенок. Преображение щенка казалось ей сказкой. «Боже мой! Сармат, это ты?» — только и смогла она выговорить.
Заводчица не знала дум Сармата в тот момент, но ощущала. Выразительные глаза кобеля говорили без слов: «Дорогая, здравствуй! И ты могла подумать, что я забуду тебя?! Напрасно. В моем сердце сохранился уютный уголок дома из моего детства. Там всегда ты. А еще — моя неугомонная и заботливая мать, простодушные братишки и смекалистые сестрички, творимые нами шкоды и проказы. Тебе доставалось от нас. Мы болели и безобразничали, крушили и грызли в играх мебель — мы невинно росли. Когда я впервые открыл глаза, первым смутным образом было твое лицо, такое родное и любимое. Не знаю как, но я угадал сразу, что тебе обязан рождением. У меня все хорошо, дорогая, не волнуйся. Как замечательно, что мы встретились!»
Сармат не отходил от заводчицы ни на шаг. Он вертелся перед ней и тем самым бахвалился своим замечательным экстерьером, крупным телосложением, большим ростом. Я начинала ревновать, но останавливала себя мыслью, что Сармат — просто благодарное существо. Чувствуя посылы моей ревности, Сармат периодически подскакивал ко мне и прижимался.
Мы распрощались с заводчицей, довольные друг другом. Кто заводил щенков, знает, как мучительно расставание, как долго подушка впитывает соленую влагу, как щемит душа в разлуке с теми, кому вы позволили появиться на свет, кого выхаживали бессонными ночами и убаюкивали на своей груди. Не переставая, ноет сердце за их судьбу. Совсем недолго собачьи малыши были вашими и только вашими. Совсем чуть-чуть длилось таинство вашего счастливого уединения. Но они навсегда останутся с вами: в вашей памяти, в вашем сердце, в ваших грезах и в ваших мечтах. Всматриваясь в умные глаза своих выросших питомцев, вы все равно будете видеть их маленькими, несмышлеными, беззащитными, и это щемящее родительское ощущение пребудет с вами на всю жизнь, как неотъемлемая часть, словно они — ваши плоть и кровь.
Когда Сармату исполнился год, мы с удивлением обнаружили, что совершенно забыли о его дрессировке. И прекрасно! С Айной все обстояло по-другому. В силу непредвиденности, независимости и вредности натуры девочки следовало приучить ее хоть к какому-то послушанию. Для этого мы и заставляли девочку «зубрить» элементарные команды. Сармат запоминал команды и приноравливался к жизненному укладу семьи самостоятельно и осознанно. Он вырос по классической схеме воспитания борзых щенков, которых ни в коем случае нельзя дрессировать.
Дрессировка убивает в борзых врожденную свободу духа и такие природные качества, как азартность, смелость, энергичность, злобность и жадность к зверю. Все перечисленные составляющие охотничьей досужести (так это называлось в старину), иными словами, атрибуты борзого нрава, являются признаками породы, которые надобно не губить, а поощрять в собаке при ее воспитании. Воспитание — целенаправленное, ежедневное общение с борзым щенком и объяснение ему в игривой и дружеской форме, что позволительно, а чего он делать не вправе — и есть единственно возможное обучение борзых для блага совместной жизни.
В образе Сармата мы получили вежливого, любящего члена семьи и трудолюбивого охотника. Он радовал нас и дома, и в полях. Единственное, что мы затвердили с ним на память, так это команду: «Назад!» Ее отработали автоматически. Она была у нас уже в крови, как главная, сохраняющая борзой жизнь.
Летом, в июле, как обычно, я с сыном, Айной и кошкой Машкой отправились на отдых к маме. Сармат остался с мужем, который взял отпуск. Никто не ожидал, что молодой кобель тяжело будет переживать разлуку. Он впал в депрессию: отказывался от пищи и пел супругу заунывные песни. Отдушиной для Сармата стали поздние летние вечера, когда муж уводил его во влажную и слегка прохладную тень лесополос, разделявших заветренные и иссохшие июльские поля. Они совершали прогулки и поутру, но не спадавшая даже ночью жара, помноженная на соприкосновение с теплой росой, не приносила облегчения.
За неделю до окончания нашего отдыха супруг позвонил мне и пожаловался на уныние Сармата. По улицам тот ходил с опущенной головой, как потерянный, и вымещал пасмурное и разбитое состояние души на крупных домашних кобелях с преуспевающими выражениями на мордах. Сверкая кровинками в уголках глаз, он злобно рвал в их сторону поводок и страшно, дико рычал. Испортив настроение собачьим сородичам, Сармат испытывал слабый кайф и старался забыться в спячке. Муж просил немедленно возвращаться. До конца отпуска была еще неделя.
Айна не страдала. Ей было хорошо у мамы в квартире в дубовой роще. Айне пришелся по душе мягкий и влажный климат маленького приморского городка, где жила мама, а также свежесть рощи, усиливаемая протекающим через нее ручьем. Ночи Айна проводила на балконе, и влага морского воздуха, пропитанная прохладой рощи и ручья, погружала девочку в блаженный мир летних сновидений. Над ней парили летучие мыши, отбрасывая от своих крыльев величественные лунные тени на балкон. На заре Айна вдыхала ароматы распускающихся цветов и слушала шептание травы под слабыми порывами утреннего ветерка. Щебетание птиц навевало на нее романтический настрой: она вспоминала, что дома ее ждет не дождется молодой и славный кобель.
Расставаться с прелестью подобного существования на неделю раньше запланированного срока не хотелось, но состояние Сармата взволновало меня не на шутку, и мы прервали отпуск. Сармат встретил меня, маму и сына бурно и радостно. Он торжествовал и ликовал: все близкие ему люди снова рядом. На Айну Сармат зло рыкнул с порога, а та глуповато улыбнулась и юркнула в зал — от греха подальше. Машка, не замечая настроения Сармата, гордо прошествовала на кухню, а кобель проводил ее тяжелым взглядом.
Облизав мое и мамино лицо, Сармат стал приветствовать сына. Кобель прижал ребенка к стене и зацеловал до одури. Я воспользовалась предоставленной свободой и направилась в зал, но Сармат настиг меня одним прыжком и опрокинул на пол. Кобель позволил мне перевернуться на спину и навис надо мной, не разрешая подняться. Он с усердием вылизывал мои глаза и страстно покусывал мочку моего уха. Было щекотно, и я рассмеялась. Сармат посмотрел на меня, и его горячее дыхание сорвалось на вздохи и придыхания. «Гкха-а-а, гкха-а-а, — зашептал мне кобель, с нежностью всматриваясь в глубины зрачков и погружая в них свои недавние горькие думы. — Где ты была? Почему бросила? Как ты могла? Никогда больше не уходи, я не выношу разлуки». Мне было стыдно перед любимым кобелем.