— Стал бы он жить в жабьем теле, — фыркнула Верка.
На минуту все умолкли, а потом Толгай, мало что понявший из предыдущего разговора, предложил:
— Назад хочу сходить. Драндулет поискать. Вик тиз. Я мигом.
— Попозже, братец вы мой. — Смыков покосился на столб пыли, уже начавший понемногу редеть. — Пускай там все уляжется.
— Найдешь ты драндулет, как же. — Зяблик тряхнул головой, словно отгоняя слепня. — Кукиш с маслом ты найдешь… Верка, ширни морфинчика. Что-то опять мослы жжет.
— Ничего тебя не жжет! — взъярилась Верка. — На твоих мослах все нервы сгорели до основания.
— Значит, опять прорастают. Жмешься, шалава? — заскрежетал зубами Зяблик.
— Черт с тобой! — Она выхватила из сумки шприц. — Жри! Только если наркоманом станешь, на меня не жалуйся.
Аптечка была единственным, что успела спасти Верка при бегстве из гибнущего города. Мужчины проявили еще меньше хладнокровия — Толгай прихватил с собой только саблю, а Смыков и Цыпф — личное оружие. Всех удивила Лилечка, не пожелавшая расстаться с новым аккордеоном.
— Это дяди Темы подарок, — так она объяснила свой героический поступок. — Как же я его брошу.
— Сыграй что-нибудь, — даже после укола Зяблик продолжал беспокойно ворочаться на своем брезента. — Авось полегчает на душе.
— Неудобно как-то, — Лилечка оглянулась по сторонам. — Люди кругом от страха трясутся, плачут, ругаются…
— Поэтому и положено музыке играть, что люди от страха трясутся и плачут. Ты в бой под музыку не ходила?
— Нет, — растерялась Лилечка.
— И я не ходил, — признался Зяблик. — А хотелось бы. Под музыку умирать не страшно.
— Что бы вам такое сыграть… — Лилечка нерешительно накинула на плечо ремень аккордеона.
— Через пару деньков на моих похоронах сыграешь «Вы жертвою пали». Слова знаешь?
— Не-е-ет!
— Ну ничего. Ты сыграешь, а Смыков споет. Он должен знать… А сейчас что-нибудь веселенькое… Для души, как говорится… «Яблочко» можешь сбацать?
— Могу. Это же совсем просто.
— Давай. Только с чувством.
Лилечка тихо растянула мехи (аккордеон ответил тяжелым вздохом) и всей пятерней ляпнула по клавишам. Грянула мелодия, в которой неизвестно чего было больше — ухарской наглости или визгливого отчаяния. Зяблик не запел, а скорее заорал:
Эх, яблочко С витаминками, Не гордись, братва, Своими финками!
— Ну-у, — развел руками Смыков. — На блатную лирику потянуло. Что о нас окружающие подумают?
Зяблик скосил на него лютый взор и продолжал, надрывая горло:
Эх, яблочко Разбилось всмяточку, В нас стреляли мусора, Как в десяточку!
— Пусть покричит, — сказала Верка. — Может, полегчает. Бабы, когда рожают, тоже кричат. Боль лучше переносить.
Эх, яблочко, Эх, червивочка, Кровь моя на снегу, Как наливочка!
— Ай, хорошо поет! — похвалил Толгай. — Ай, красиво поет.
Эх, яблочко Кисло-сладкое, Жизнь блатная хороша, Жаль, что краткая!