Однажды ни с того ни с сего Яган поведал мне историю своего спасения. Прознав о том, что я приказал рубить ветвяки, и уяснив для себя размеры и темп этой работы, он верно оценил опасность, грозящую войску Отступников. Тем не менее все его предупреждения никак не повлияли на фанатиков, уже почуявших близкую победу. Даже грозные признаки надвигающейся катастрофы — треск и содрогания ветвяка — нисколько не смущали их стратегов. Обдумав все до мелочей и безукоризненно рассчитав время, Яган совершил побег, прихватив при этом Письмена, вернее, их вторую часть. Сделал он это чисто интуитивно, без какой-то определенной цели. Уже потом Яган понял, что не прогадал. Письмена выручали его в любом случае: попадись он Отступникам, похищенное можно было выдать за попытку спасти реликвию, для своих же годилась версия об успешно проведенном диверсионном акте, имевшем целью подрыв боевого духа противника.
Едва Яган успел перебраться на соседний занебник, как обреченный ветвяк рухнул, погубив посланную за ним погоню, а заодно и все войско Отступников. Ягану, конечно, тоже пришлось несладко. Несколько раз чудом избежав смерти, он добрался до мест, не затронутых бедствием, и, пользуясь прежним авторитетом, основал новую Ставку.
Своими основными планами на будущее он со мной делиться не стал, однако в один все же посвятил. До сих пор гибель судьбоносной книги тщательно скрывалась. Столь трагическое известие грозило непредсказуемыми последствиями. Да и в чисто практическом плане ее отсутствие причиняло массу неудобств — нельзя было созывать Большой Сбор, невозможно стало на якобы законных основаниях вершить человеческие судьбы. Заменить истинные Письмена можно было только Письменами Отступников. В данной ситуации не было иного выхода, как поступиться принципами. Вот только содержание книги оставалось тайной за семью печатями. На Вершени давно уже никто не умел читать. Существовала узкая каста законников, знавшая весь текст наизусть. Знание это, передаваемое из поколения в поколение, было доведено до редкого совершенства. Определив по одним им известным приметам страницу, законник про себя проговаривал весь текст наизусть и, лишь дойдя до указанного слова, произносил его вслух. Непременным условием выдвижения в Друзья являлось умение «читать» и толковать Письмена. Само собой, теперь эти знания оказались бесполезными.
С моей помощью специально подобранная группа молодежи должна была в кратчайший срок задолбить новый текст. Впоследствии этим прозелитам предназначалось заменить старую администрацию. Дабы избежать раскола и смуты, все те, кто так или иначе был причастен к исчезнувшим Письменам, подлежали ликвидации.
За содействие в проведении этой акции Яган обещал мне, нет, не свободу, а вполне сносное существование, покой, почитание, а в перспективе — тихую, естественную смерть. Тут он, думаю, кривил душой. Ноги мои, словно скованные льдом корни дерева, уже не принадлежали мне. Они не отзывались ни на боль, ни на приказы нервных центров. Некротические процессы уже достигли бедер и в скором времени грозили распространиться на брюшину.
И все же я согласился на предложение Ягана. Мне позарез нужна была вторая половина книги. Только получив к ней доступ, я мог завершить дело, ради которого терпел позорнейшее существование, недостойное не только человека, но даже скота.
Яган не стал откладывать задуманное в долгий ящик — видимо, знал, что век мне отмерен короткий. Уже на следующий день он принес книгу, тщательно завернутую в несколько слоев рогожи. Конечно же, он не оставил нас с ней наедине — не доверял. Но и торопить не стал, понимая, что мне нужно какое-то время на предварительное ознакомление.
Я долго смотрел на стопку пожелтевших, искрошившихся по краям листков, не прикасаясь к ним, и старался хотя бы примерно прикинуть, сколько человеческой крови пролито за каждую из этих нечетко пропечатанных, затертых буковок. Неужели за рецепт холодца можно воевать столько лет? Разве противоречия в толковании загадочного слова «дуршлаг» обязательно должны разрешаться на поле брани? Почему на Вершени не нашлось светлых голов, способных усомниться в роковом значении знака «запятая»? Или все дело в том, что чужим умом (или чужим заблуждением) жить намного проще, чем своим собственным?
До сих пор я считал, что все великие книги, ставшие вехами на переломах человеческой истории, были лишь формальной фиксацией, графическим отображением идей, уже в достаточной мере завладевших сознанием масс. И законы Моисея, и Нагорная проповедь, и провозглашенный Конфуцием «Путь золотой середины» существовали задолго до того, как были записаны. Коран потому стал так популярен среди последователей Магомета, что не содержал для них ничего нового. Он лишь оформил закон изустный, оспариваемый, в закон божественный, неоспоримый.
На Вершени я столкнулся с явлением прямо противоположного характера. Бессмысленные и непонятные, ничего общего не имеющие с реальностью чуждые слова стали высшим откровением, непреложной истиной, кладезем мудрости. Что это — всего лишь подсознательное стремление создать нового кумира, заполнить некий духовный вакуум? Или тонко рассчитанный ход, смысл которого — возложить на Слово все прошлые и будущие грехи, все свои просчеты и ошибки, попытка смыть с себя кровь, а грязь объявить самоцветами?
Если так, то Письмена не имеют права на существование. С детства мне внушали, что уничтожение книги преступно. Но что, спрашивается, потеряло бы человечество, лишившись «Молота ведьм» или «Майн кампф»? Сейчас это просто любопытное, забористое чтиво, типичный образчик печатной продукции своей эпохи, но ведь когда-то каждое их слово отдавалось по всему свету воплями невинных жертв. Без всякого сомнения, эта книга должна быть истреблена. Конечно, свинья грязь найдет. Исчезнут Письмена — появится что-то другое. Но уж за это я буду не ответчик! Однако торопиться не стоит. Время еще есть. Заливные и отбивные меня не интересуют, а вот откровения Тимофея почитать стоит.
— Прочел? — спросил Яган, увидев, что я глубоко вздохнул и отодвинул от себя книгу.
— Прочел, — ответил я.
— Еду подавать?
— Сначала парашу.
— Как хочешь. — Нагнувшись, он полез под кафедру, скрывавшую нижнюю половину моего тела от посторонних глаз.
Всего на одно мгновение его крепкий, густо заросший курчавым волосом затылок оказался на расстоянии вытянутой руки от меня. Долбленый кубок для воды не очень грозное оружие, но если в удар вложить всю ненависть, всю ярость, копившуюся долгими неделями, весь остаток сил да при этом еще не промахнуться и угодить точно в цель — успех обеспечен… И что из того, что этот успех — последний успех в жизни?
— …Где? — прохрипел Яган, садясь. Очнулся он куда быстрее, чем я ожидал. — Где они? Где Письмена?
Я молча указал на парашу, переполненную хлопьями размокшей, мелко изодранной бумаги. Яган опростал зловонный сосуд прямо на пол и принялся разгребать его содержимое. Конечно, толковый эксперт-криминалист смог бы воссоздать какую-то часть текста, но даже в этом случае книга неизбежно утратила свое мистическое значение. Никто не согласился бы признать священной реликвией эту кучу бумажной каши.
Яган понял это достаточно скоро — минуты хватило. Однако на обдумывание ответного хода, вернее, многоходовой ответной комбинации ушло значительно больше времени. Я ожидал побоев, мучений, смерти, чего угодно, но он даже пальцем ко мне не прикоснулся. И не посмотрел в мою сторону ни разу. И не сказал ничего. Новая игра была просчитана и обмозгована, а я в ней оказался пешкой, которую без всякого сожаления отдают за качество.
Впрочем, вскоре выяснилось, что не мне одному отводилась роль жертвы. Яган куда-то ненадолго отлучился и вернулся, ведя за собой на веревке Головастика. Бедняга брел покорно, как к предназначенный к закланию агнец. Не знаю, в каких жутких застенках провел все это время мой приятель, но видом он больше всего напоминал эксгумированного мертвеца. На нем, надо думать, успели перепробовать весь набор допросных орудий.
— Значит, так, — сказал Яган деловым тоном. — Времени у нас в обрез, поэтому обойдемся без сантиментов. Ты, Головастик, заслужил смерть. Еще десять дней тебя будут пытать, а потом лишат кожи, всей целиком, вместе с волосами. Однако сейчас у тебя появилась возможность спастись. Ты получишь нож, которым убьешь Порченого. После этого тебя схватят и доставят в суд. Там ты без утайки расскажешь, как замыслил это дело, как зарезал угодного Тимофею его же ножом, как затем уничтожил Письмена. Кстати, вот все, что от них осталось. Конечно, тебя приговорят к жуткой смерти, но в благодарность за оказанную услугу я тайно помилую тебя. Остаток жизни ты проведешь под чужим именем где-нибудь в укромном месте. Ты не будешь ни в чем нуждаться. Согласен?
— Ты опять обманешь… — Головастик с трудом разлепил запекшиеся губы. Голос его со времени нашей последней встречи неузнаваемо изменился, казалось, это не человек говорит, а мычит раненое животное.
— Не собираюсь тебя уговаривать. С этим делом я и сам справлюсь, а вину все равно свалю на тебя. Но тогда уже не жди пощады.
— Ладно… Я попробую… Но пусть меня больше не пытают сегодня…
«Ладно… Я попробую…» — точно такие же слова он произнес, когда я приказал ему убить Ягана. Вот так он пробовал всю жизнь. Пробовать пробовал, да ничего не доводил до конца.
Конечно же, Яган не сдержит обещания. Зачем ему живые свидетели? А ведь придумано ловко — и все соперники устранены единым махом, и с Письменами полная ясность. Уничтожил, мол, коварный враг нашу святыню. Поэтому еще теснее сплотимся вокруг Ягана — Лучшего Друга, вернее последователя и единственного законного наследника Тимофея. Слава Тимофею! И вечная память!
Нож перелетел через всю комнату и вонзился в пол у ног Головастика. Сам Яган, держа наготове другой нож, отошел подальше. Рисковать второй раз он не собирался.
— Ну давай! Чего ты канитель разводишь? — поторопил он Головастика.
— Сейчас… Трудно… Ребра болят. — Застонав, Головастик выдернул нож. Дышал он с трудом, на губах пузырилась розовая пена. Во рту не осталось ни одного целого зуба. Удавка по-прежнему болталась на его шее.