И он понял меня даже раньше, чем я завершил свое повествование.
– Значит, ты не оставляешь мне выбора? – спросил он.
– Нет, – ответил я.
– Получится ли у нас то, что ты задумал?
– Должно получиться. Все сводится к тому, что это мой, ну и твой, конечно, единственный выход.
– Давай пока говорить: наш.
– Согласен. Наш единственный выход. В один узел завязываются и пророчество Всевидящего Отче, и воля Предвечных, и последние слова Хавра.
– Но ты ведь не Отче. Да и Предвечных поблизости нет.
– Я многому успел научиться от старика. Кроме того, не забывай о живоглоте. Ему-то вообще деваться некуда. Он просто обязан помочь нашему переодушевлению. Да и Предвечные, по крайней мере один из них, пребывают не так далеко отсюда. Я уже несколько часов ощущаю, как все больше искажается Мировремя.
– Как все это будет выглядеть в деталях?
– Сейчас покажу. Дай свой нож… А сейчас протяни ко мне руки. Нет, обе. Правильно. Потом делаешь так, еще раз – так и вот так! Запомнил? Немного похоже на харакири. Слабые духом самураи тоже делают его с чужой помощью.
– Нет! – Он отшатнулся, вырвав свои руки из моих. Нож звякнул о лед. – Не смогу. Ты уж как-нибудь сам.
– Пойми, это не убийство! И даже не самоубийство! Просто один из нас здесь лишний. И это – как раз я! То, что ты видишь перед собой, – только футляр для моего разума. К тому же футляр сильно подпорченный. Я все равно обречен, пойми! А передать тебе свой новый опыт, свое умение влиять на время, да еще и сознание Кеши я могу только в момент смерти.
– Хорошо, – сказал он, прикрыв глаза. – Я сделаю то, о чем ты просишь.
– О чем мы просим, – поправил его я. – Подними нож. Надеюсь, твоя рука не дрогнет в последний момент. Труп оставишь на этом месте. К чему зря возиться с опустевшим футляром.
Глядя на него, ничком лежащего на снегу, я подумал, что таким молодым меня, наверное, уже не помнит никто.
Рука не подвела меня и крови вытекло совсем немного, да и та сразу замерзла. Ветер шевелил его одежду – закопченные лохмотья какой-то форменной куртки с чеканными бляхами на плечах, многочисленными шнурами и медными застежками.
Сейчас я узнал о себе гораздо больше нового, чем он успел рассказать. Сейчас я знал о себе все, и мне казалось – знал это всегда. Дым горящих огнеметных машин еще застил мне глаза, мое враз онемевшее тело еще сотрясалось в страшных объятиях Замухрышки, всплеск исчезнувшего в ярко-синих океанских водах человеческого тела звучал в моих ушах сильнее, чем грохот Сокрушения.
На некоторое время мне пришлось оставить его одного. Риска здесь не было никакого – стервятники и трупоеды не водятся в Леденце. Вернувшись к полынье, которая накануне одарила меня хоть и не весьма обильным, но долгожданным уловом, я в честном бою отнял у аборигенов двух длинных рыбин, похожих на чрезмерно располневших угрей. Счистив с них чешую и срезав все лишнее, я принялся раз за разом погружать рыбьи тушки в воду, пока они, задубев на морозе, не превратились в некое подобие широких полозьев.
Сделать из таких полозьев нарты было уже делом плевым. На постромки сгодились рыбьи кишки – они не боялись мороза и не резали плечи.
Каюсь, я не намерен выполнять его последнюю просьбу. Как бы ни был труден мой путь и какие бы злоключения ни ждали меня впереди, я обязательно вырвусь из этого мира и уж тогда похороню его со всеми почестями – в глубокой могиле на высоком холме, с которого видно море.
Ты согласен со мной, Кеша?
Юрий Брайдер, Николай Чадович
Губитель максаров
Пролог
Издали город напоминал грандиозный фарфоровый термитник. Поговаривали, что некогда здесь располагался разбойничий рынок, товары которого славились своим разнообразием и дешевизной. Постаревшие разбойники селились здесь же, и их потомство пополняло армию торговцев. Век за веком к уже готовым зданиям пристраивались новые, а материалом для них служили добываемые неподалеку белые, красные и зеленые глины.
Жар неба снаружи и пламя костра изнутри превращали глину в прочнейший камень, который впоследствии расписывали эмалевыми красками, покрывали лаком и украшали драгоценными минералами.
В каждом таком доме для услаждения тела был устроен бассейн с проточной водой, а для услаждения души в клетках жили певчие птицы.
Город рос вверх и вширь, но его сердцем по-прежнему оставался рынок, в сумрачных лабиринтах которого никогда не затихал торг, хотя вместо товара здесь имелись только его образцы. За покупками приходилось отправляться совсем в другие места, иногда достаточно удаленные, но таков был закон, запрещающий загромождать вещами пространство, предназначенное для жизни.
Пускали в город далеко не всех, а потому в страже служили главным образом многоопытные ветераны, умевшие с первого взгляда отличить злоумышленника от праздного бродяги, а купца от афериста.
С каждым, кто пытался войти в ворота, они заводили долгую обстоятельную беседу (при этом никогда не прибегая к услугам толмачей), сопровождавшуюся употреблением прохладительных напитков, и только после выяснения всех обстоятельств и околичностей жизни проверяемого выносили свой вердикт, пусть и не всегда справедливый, но всегда окончательный.