В гостях у Джейн Остин. Биография сквозь призму быта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В результате юный Эдвард отправился в Кент «верхом на пони, которого кучер мистера Найта, сам прибывший верхом, привел для него из Годмершэма». Постепенно «к семье пришло осознание того, что Эдвард выбран на роль пасынка и наследника мистера Найта». В новой семье он был радушно принят и обласкан. «Как к нашему приемному чаду, — писала миссис Найт, — я чувствовала к тебе материнскую нежность».

«Надобно отпустить мальчика», — сказала миссис Остин. Всего «несколько простых слов», которые, по крайней мере по воспоминаниям ее внучки, представившей нам это свидетельство, «мягко решили исход дела». Это были судьбоносные слова, потому что Недди, храбро ускакавший верхом на пони, домой, по сути, больше не вернулся. Не в пример своим более образованным братьям, подававшим блестящие надежды, Эдвард обрел солидное положение и богатство, позволившее именно ему поддерживать в дальнейшем мать и сестер.

«Красота» Эдварда, «смешливость и подвижность», благодаря которым Найты выделили его из компании братьев, в прямом смысле были его богатством. Этим он больше походил на Лиззи Беннет, чем на традиционного георгианского джентльмена. Такое везение Эдварда показалось кое-кому уж слишком неправдоподобным: злопыхатели пустили слух, будто бы он не просто приемный, а «незаконный сын» мистера Найта. Однако запись о рождении Эдварда в метрической книге динского прихода это опровергала, и постепенно сплетники умолкли. Окончательное усыновление — «взятие в полное владение» — состоялось, когда Эдварду исполнилось шестнадцать, в 1783 году. На трогательной силуэтной картинке, изображающей это событие, Эдвард буквально передается из рук в руки. При следующей встрече с братьями и сестрами он уже выглядел совершенно иначе, чем они. В библиотеке Чотон-хауса до сих пор хранится зеленый бархатный подростковый костюмчик, якобы принадлежавший Эдварду. Он гораздо роскошнее шерстяного сюртука и бриджей сына благородного, но бедного священника. Более того, костюмчик посажен на подкладку из золотой тафты.

Когда Джейн выросла, золушкина история брата сделалась темой ее творчества. Идея пересаженного в новую почву ребенка воплощается вновь и вновь во Фрэнке Черчилле, в Фанни Прайс, даже в Энн Элиот, которая перебирается к своей названой матери, леди Рассел. Слова миссис Остин — «надобно отпустить мальчика» — были точно зафиксированы, чтобы занять свое место в семейных анналах, и Джейн, вероятно, достаточно часто их слышала, чтобы в перевернутом виде использовать в «Мэнсфилд-парке», повествующем о богатой семье, принявшей бедную родственницу. «Надобно послать за девочкой», — говорит леди Бертрам, к всеобщей радости давая импульс повествованию. У Джейн также есть Изабелла Найтли в «Эмме», преподносящая ситуацию в ином ракурсе: «Нельзя не содрогнуться, когда дитя забирают у родителей, из родного дома!.. Отказаться от родного ребенка! Я не могла бы хорошо относиться ни к кому, кто предложил другому сделать это». Читая эту тираду в первый раз, с горечью вспоминаешь о матери Джейн с ее «надобно отпустить мальчика». Но при повторном чтении понимаешь, что Изабелла — глупая, экстатичная молодая мамаша и часто несет вздор. Остается только надеяться, что тонкое чувство юмора помогло миссис Остин оценить иронию дочери.

Новые родители Эдварда Остина решили, что для завершения образования ему нужны не степени бакалавра или магистра, а большой вояж. Его путевой дневник свидетельствует, что в 1786 году он провел месяц в Швейцарии, а летом 1790 года совершил тур по Италии, Швейцарии, Германии и Нидерландам. Дневник написан живым и ироничным слогом, в чем-то схожим со стилем Джейн, с расчетом на то, чтобы развлечь и позабавить родных, которые будут его читать. Например, когда они полагали, что Эдвард нежится в роскоши, он рассказывал, как однажды в Швейцарии сладко проспал допоздна, «невзирая на колченогую кровать, душную комнату и тучи мух». После вояжа Эдвард поселился со своей новой семьей в Годмершэм-парке, в Кенте.

Два младших брата, Фрэнсис и Чарльз, служили сестрам «особыми» игрушками. Подобно другим «лишним» сыновьям в семьях со скромным достатком — и в отличие от старших Остинов — они были отправлены в Королевскую морскую академию в Портсмуте.

Как говорил сам юный Фрэнк Остин, при «весьма субтильной конституции» он представлял собой «сгусток энергии». За маленькое юркое тело его прозвали Мухой. Он был человеком твердым и надежным, с «обостренным чувством долга, как в своем отношении к окружающим, так и в отношении окружающих к себе». Фрэнк идеально подходил для флота; матросы обожали его и охотно ему подчинялись.

Еще в Стивентоне, на охоте, Фрэнк показал себя безудержным и тщеславным искателем славы. Первый костюмчик ему сшили из той самой красной амазонки миссис Остин. Его маленькая алая фигурка, должно быть, потрясающе смотрелась верхом на пони, которого ему купили в семь лет. Фрэнк называл своего ярко-гнедого скакуна Рыжиком, а его завистливые братья — Рылом. Фрэнк ездил на Рыжике два охотничьих сезона, а потом продал с большой выгодой. Этот гешефт положил начало пути ловкого финансового дельца, параллельного его «официальной» морской карьере.

Несмотря на малый рост, Фрэнк поднялся на самую вершину служебной лестницы, преуспев на профессиональном поприще больше, чем кто-либо из его братьев. Во время учебы в Портсмуте Фрэнка хвалили за «незаурядное» рвение и за «прохождение курса математики в срок значительно более краткий, чем положено». Ему было всего четырнадцать лет, когда 23 декабря 1788 года он отправился в свое первое плавание в Ост-Индию. Отличия отличиями и рвение рвением, но недавние исследования показали, что далеко не во всех своих деяниях Фрэнк проявлял безупречную щепетильность. По крайней мере часть своего заработка он как морской офицер получал от Ост-Индской компании за оказываемые ей услуги, такие как перевозка «93 сундуков» серебра из Китая в Мадрас. Он чаще и благосклоннее, чем любой другой из офицеров Королевского флота, упоминается в секретных протоколах совета Ост-Индской компании. Впоследствии Фрэнк стал чадолюбивым семьянином и, оказываясь дома, с удовольствием вытачивал на токарном станке деревянные игрушки или мастерил бахрому для занавесок. Он вполне мог быть персонажем своей сестры — трудолюбивым и домашним капитаном Харвиллом в «Доводах рассудка». Но тот же Фрэнк мог, отбросив всякие сомнения, назначить подчиненным самые суровые наказания из тех, что практиковались в Королевском флоте, — не зря жестокое обращение с бравыми английскими матросами стало предметом общественного порицания. Например, 14 января 1796 года Фрэнк хладнокровно записал в судовом журнале, что «приказал всыпать по дюжине плетей шестнадцати матросам за пренебрежение к долгу, состоявшее в оставлении палубы во время вахты». И если капитаны за захват вражеских кораблей получали награды, то жалованье матросам не поднимали 140 лет. Таким образом, Фрэнк был сложной фигурой. Превозносимый и обожаемый сестрой, он обладал железным внутренним стержнем.

Чарльз, самый младший, отличался мягкостью и очарованием всеобщего баловня. Не такой твердокаменный, как Фрэнк, он демонстрировал «добросердечие и отзывчивость», за что его потом полюбят матросы, и тоже достиг высокого положения во флоте. Но талантом Фрэнка извлекать деньги из ничего он был обделен.

Посреди всего этого мужского тщеславия и азарта Джейн и Кассандра обречены были сидеть дома. Они «воспитывались в полнейшем неведении мира и его обычаев», — писал один из Остинов следующего поколения. Позднейшие историки правильно отмечали — в противовес этому утверждению, — что Джейн росла в динамичном, расширяющемся георгианском мире, где семейные связи охватывали континенты и империи. Для нее жизнь не сводилась к тишине пастората, роняющей капли садовой листве, хождению в гости к одним и тем же соседям. Но несмотря на то, что Джейн и ее сестра знали людей, живьем побывавших на рабских плантациях Карибов, на рынках Индии, где зять мистера Остина пытался сделать себе состояние, и в оксфордских гостиных, факт остается фактом: они почти все свое время проводили в дождливой глубинке, сочиняя и записывая истории, чтобы чем-то себя занять.

Сама Джейн, конечно, понимала, чего лишены барышни, и завидовала братьям. «Эдвард и Фрэнк оба отправились искать свою судьбу, — писала она, — последний скоро вернется и поможет нам с поисками нашей». Девушкам устроить свою судьбу было гораздо труднее, чем юношам. Девицы низших сословий могли «пойти в поломойки или швеи», но для Джейн и Кассандры, представительниц «псевдоджентри», такая практическая деятельность была неприемлема. Если «сыновьям легко найти свою стезю в мире, единственное упование девочек — замужество».

По завершении этого поименного обзора семьи наблюдатель, однако, заметит, что в нем не хватает одного брата. Куда подевался Джордж, который в 1768 году приехал из Дина в Стивентон и с тех пор как в воду канул?

Джорджа дома не было. Когда стало очевидно, что он никогда не перерастет свои «припадки», родители решили отдать его в приемную семью. Тому имелся прецедент: с неполноценным братом миссис Остин поступили точно так же. Оба они, дядя и племянник, в конце концов обрели приют в семье Каллэм, в деревне Монк-Шерборн к северу от Бейзингстока. Тамошнее домоустройство представляло собой странную, теневую версию стивентонского.

Позднейшие историки вывели много интересного из молчания Остинов о Джордже, сбытом с рук дефективном ребенке. Его отсутствие в ранних семейных хрониках, наряду с упоминаниями о каких-либо ссорах или романах тети Джейн, объяснялось клеймом болезни.

Слишком многое из того, что нам известно, просеяно сквозь семейный остиновский фильтр, поэтому информация, которой позволили до нас дойти, нуждается в тщательной проверке и оценке. Как сама Джейн говорит в «Доводах рассудка»: «Когда факты и мнения столько раз переходят от лица к лицу… в них мало остается от истины». В случае с Джорджем пренебрежение к нему видно невооруженным глазом. Когда племянник Джейн писал для издания 1871 года биографию своей тетушки, призванную познакомить читателей с Джейн Остин как с личностью, он назвал ее третьего по старшинству брата Эдварда «вторым», просто перескочив через Джорджа. Это умолчание закреплено в «Джейн Остин и ее братьях-моряках» (1906), еще одной знаменательной истории, вышедшей из-под родственного пера: «Все семеро детей преуспели, двое достигли вершин в профессии, а из одной получилась Джейн Остин». Бедный Джордж — он не только не «преуспел», но и был прочно забыт.

Любили ли Джорджа? Высказывались предположения, что Джейн, которой впоследствии удавалось «разговаривать пальцами» с глухим, этим же способом общалась с братом, лишенным способности слышать. Но она едва ли его знала. Джордж точно исчез из семьи после 1770 года, когда приезжал в гости. Тогда он выглядел «вполне здоровым», хотя только что, после почти годичного перерыва, перенес очередной припадок. «Одному Богу ведомо, — писал его отец, — насколько Джордж выправится». Но «нас утешает то, — продолжал мистер Остин, — что он не дурной и не порочный ребенок».

Перемежающиеся «припадки» Джорджа похожи на эпилепсию, болезнь, которую георгианцы все еще связывали с луной. Парой веков раньше доктора, осматривавшие Джорджа, наверняка приписали бы ему одержимость дьяволом, и его лечение было бы намного менее гуманным. Однако в век Просвещения врачи уже начинали рассматривать эпилепсию как физическое расстройство, а не как свидетельство Божьего гнева. В своей изданной в 1746 году книге «Случаи эпилепсии» доктор Джон Андре писал, что, вопреки старому представлению о «божественной, дьявольской, колдовской и вообще сверхъестественной» природе этого недуга, на самом деле он вызывается «местным нарушением внутри и вокруг мозга».

И мистер Остин, с его замечанием о «непорочности» Джорджа, явно видел в страданиях сына физическую причину, а не Божью кару. Это новое понимание болезни принесло с собой и новую надежду, что ее можно лечить, а не просто терпеть.

Лечение Джорджа возмущает позднейших историков в немалой степени еще и потому, что он постепенно исчезает из семейных анналов и даже родная мать не считает нужным упомянуть его в завещании. Но с недугом Джорджа справлялись именно так, как было принято в те дни.

Доктор Андре, тогдашнее светило в этой области, утверждал, что пациентов лучше содержать под особым наблюдением, так как «яростные конвульсии» во время припадка «грозят им увечьем». Если, как предполагал Андре, причиной припадков служит обжорство, страсть, страх, печаль или злость, то эпилептиков лучше изолировать от общества. Тогда еще верили, что эпилепсия заразна, как бешенство. Поэтому, поселив Джорджа в компании эпилептиков, Остины поступили согласно последним медицинским рекомендациям. В опасные дни полнолуния санитары Каллэм, вероятно, давали ему рвотное. Полагаем, что они пользовали его омелой, валерианой, дурманом или чем-нибудь в том же роде и держали на успокаивающей «молочной диете».

Однако болезнь Джорджа оставалась семейным позором. Веря в ее заразность, специалисты считали, что «падучая может наследоваться как от отца, так и от матери». Поскольку брат миссис Остин страдал тем же расстройством, его воспринимали как родовое проклятие. Допустить, чтобы вышла наружу правда о состоянии брата, значило поставить под вопрос здоровье самих Джейн и Кассандры, что снизило бы их потенциальную цену на рынке невест.

За кипучей, шумной жизнью набитого мальчишками пастората скрывались свои тайны. Возможно, этим объясняется резкость, если не жесткость Джейн и ее сдержанность в выражении чувств. Мы никогда не знаем, о чем она в действительности думает, поскольку ей, как и ее братьям, предписывалось разделять строгие литературные пристрастия мистера Остина и «стрелоумие» миссис Остин. В Стивентоне редко велись разговоры о любви, о романах. «Люди ни в коем случае не должны вступать в брак по любви, — цинично писал ее брат Джеймс, — потому что тогда не будет разводов, а для адвокатов это смерти подобно».

Джейн и Кассандре, конечно, несказанно повезло: они росли в семье, где ценился интеллект. Но они сознавали, что путь в республику разума, открытый их братьям и ученикам отца, им заказан. Установления Стивентона заставляли их уважать труд мальчиков, корпевших над древними языками для преуспеяния на будущих судейских, церковных или хозяйственных поприщах, и помогать миссис Остин на кухне.

Это наверняка их задевало. Чему должны были научиться Джейн и Кассандра, чтобы стать молодыми леди?

4

По верхам

Девочки сходного с Джейн и Кассандры происхождения обычно воспитывались дома под надзором матери. Хотя их отец был учителем и жили они в школе, в георгианском обществе считалось, что девушкам не пристало быть умными или привлекать к себе слишком много внимания. Джейн всю жизнь интересовали обычные, неисключительные девушки и их судьбы. У ее скромнейшей героини Фанни Прайс было «личико без румянца, без иных бросающихся в глаза признаков красоты», а Кэтрин Морланд, «лишенная всего истинно героического», бывала «порою даже туповатой». Величайшая заслуга Джейн в том, что она позволила самым обыкновенным, несовершенным, земным девушкам, читающим ее книги, почувствовать себя героинями.

Миссис Остин находила время исполнять традиционную материнскую повинность — учить дочек чтению и письму. Набор костяных кубиков с буквами алфавита — такими пользовались для обучения детей грамоте — передавался Остинами из поколения в поколение, и сегодня вы можете полюбоваться им в музее Лайм-Риджиса.

Однако по свидетельству ее внучки, образованием самой миссис Остин «не очень занимались». Но, несмотря ни на какие «школьные упущения», ее речь «выделялась блеском и умом», и к тому же миссис Остин «писала великолепные письма как прозой, так и стихами». На матери лежала также особая обязанность обучать дочерей писать непринужденные, обманчиво беззаботные письма, которые связывали членов семей Остин и Ли в прочную раскидистую сеть. В этом миссис Остин, безусловно, преуспела.

Миссис Остин также отличалась в рукоделии — неизменном занятии всякой знатной молодой леди. Если говорили, что георгианская леди «работает», то подра зумевали, что она работает иглой, и Джейн была мастерицей стачивания. «Мы не покладая рук шьем рубашки для Эдварда, — писала она. — Могу с гордостью сказать, что во всей компании я самая искусная». Она и вышивала чудесно, украшая салфетки своей знаменитой гладью. Сохранился датированный 1787 годом образчик рукотворчества «Джейн Остин» — вероятнее, одной из представительниц кентской ветви семейства — с цитатой из «Книги общей молитвы». Слова «В день скорби воззову к Господу, и Он услышит меня», вышитые на ней аккуратнейшими крохотными крестиками, — достойное высшей похвалы торжество послушания пальцев и разума. Пусть это не произведение Джейн, но именно такого рода вещи ей предписывалось делать. Даже если Джейн, как Эмма Вудхаус, «про себя ни с чем не соглашалась», она «вслух ничего не оспаривала».