Так я говорю, ты, наверно, возмущена моим неуважением к святой тени моей матери, — но, Адель, откровенно и раз навсегда говорю тебе: я поклоняюсь уму, — для него же нет ничего святого, ибо он сам есть святая святых и сам бог!
И важны, Адель, не отцы и матери, важны люди, все люди, то есть ты, моя несчастная рабыня веяний.
БИОГРАФ<ИЯ>
Она была одета в черное платье, черную бархатную кофточку с белыми меховыми оторочками и на голове имела широкую черную шляпу с множеством лент и белым большим пером. — Вы видите, моя дорогая, что я не игнорирую прекрасное, павшее на мою долю, и что я помню его со всеми мельчайшими подробностями. — Эта маленькая женщина была вашей предтечей, что так очевидно! Она еще тем была хороша, что сейчас же ушла, и таким образом, то, что она дала мне, навсегда осталось чистым и целым. Вы, может быть, усмотрите в этом нечто намекающее и намеренное с моей стороны. Вы ошибетесь. Я вас люблю, и вы это знаете. Но как бы было хорошо, если б люди сеяли из желания оплодотворить почву, а не с целью собрать жатву! — Вот что я хотел сказать и знаю, что это глупо. Разве можно подозревать человека в бескорыстии и надеяться на него?
Следует возвращение в недра семейства моих хозяев.
— Выздоровел? — Вопрос. Гуманно-хозяйственный. — Книжек читать не станешь, небойсь? — Вопрос насмешливо предостерегающий. Этим заканчивается встреча, и снова начинается ряд однообразнейших безобразий, именуемых воспитанием сироты, дальнего родственника.
Я снова читаю книжки, ворую деньги на свечи и, наконец, пойман как раз на месте преступления, с пятиалтынным, только что вытащенным из кармана и крепко сжатым в руке. Следует допрос, строгий и всесторонне уясняющий. Побуждаемый желанием подзадорить судей еще больше, я откровенно сознаюсь во всех грехах, неведомых им доселе, чувствую себя героем и до мельчайших деталей разъясняю, как я ревизовал карманы, умалчивая только о том, что уделял малу толику из наворованного и бабушке. — Получаю предварительную порку и обещание генеральной с двумя пожарными солдатами, как только прибудет дедушка.
Наступает ночь. Это была славная, манящая на волю весенняя ночь; из окна кухни я смотрел на небо, там всё было прекрасно, чисто и грустно, как всегда весенними ночами, впрочем, но та ночь была первой такой величественно ласковой и много обещавшей. Поэтому я отворил окно, вылез на крышу и, оставив его открытым, слез с крыши на соседний двор, где, я знал, по ночам не запирались ворота, вышел на улицу и направился в поле. Ибо нигде так легко и хорошо не думается, как в поле. Но я не нашел в ту ночь предметов, достойных дум, а просто лег и стал смотреть, как горели и искрились звезды, пока не уснул.
Проснулся оттого, что солнце жгло мне лицо. Подумал, что надо идти к деду, — но вспомнил, что́ он говорил, и, зная его за человека, который не любит словами шутить, раздумал. Ворочаться туда, откуда убежал, даже и не подумал. Встал и пошел. Почему<-то> на набережную зашел и остановился там смотреть, как пароход собирается отплывать. Есть хочется. Идет человек в белой куртке и колпаке — повар, — в руках у него корзина с кучей французских булок. «Дяденька, дайте мне одну!» — «Пошел ты!» — кричит тот. «Стой, погоди, идем со мной!» Этот неожиданный переход пугает меня тем более, что повар идет на пароход, который сейчас уходит. Я вырываю руку. «Иди, дурашка, не бойся — я тебя так накормлю, что весь век сыт будешь». Это он говорит так ласково и ободряюще, что у меня пропадает страх, и я вприпрыжку следую за ним. Мы приходим в кухню, всю из железа. Плита раскалена, как уголь, приятно и вкусно пахнет, и жарко, как в печи. «Ешь и слушай». — Мне дают хлеба и холодных котлет. Я ем и слушаю. «Хочешь быть поваренком?» Так как рот у меня полон, то я говорю головой — да! Через час я весь в поту старательно мою посуду, шмыгаю носом, утираю его рукавом рубахи, направо и налево плещу водой и всячески развожу вокруг себя грязь — что, взятое всё вместе, значит «быть поваренком»!
Мне понравилась эта бойкая, разнообразная впечатлениями жизнь с постоянной сменой лиц и картин природы. Повара и лакеи, конечно, были грязны и грубы и пошлы, но они любили меня за что-то, и за это, должно быть, я тоже любил их. Рабочий день начинался с шести часов утра и кипел безостановочно до десяти-одиннадцати вечера, а потом я уже был свободен от работы, и тут начиналось нечто непередаваемо хорошее и возвышавшее душу. Убрав кухню, я, иногда один, но большей частью в компании тех же поваров и лакеев, выходил на отвод парохода. Мы приготовляли чай, ставили стол и долго сидели, разговаривая. Говорилось о разных житейских делах и о странных человеческих поступках, вызывавших мины и возгласы недоумения у собеседников. Рассказывались странные, необъяснимые истории и случаи, иногда сказки, и чем позднее становилось, тем более разговор утрачивал грубый, скотский характер и принимал более чистый и человеческий. Это объяснялось тем, что луна всегда так ласково и нежно обливала реку, река задумчиво и увлекающе гудела под колесами парохода и мягким, примиряющим звуком плескалась о берега, а они, эти берега, представляли из себя бесконечный ряд поэм, красивых, не поддающихся описаниям и заставлявших и думать и чувствовать глубже, чище, добрее.
— Грешники все мы! — вздыхал старый гренадер Потап Андреев, старший повар, вглядываясь в плывшие мимо картины, покрытые чистым и ясным небом и залитые голубым серебром луны. Все вздыхали и иллюстрировали это неоспоримое положение, иногда рассказывая что ни то из своей жизни, подтверждавшее его, иногда вспоминая слышанное. И в этих рассказах и в тоне их было столько теплоты, задушевности, хорошего и доброго, учившего меня понимать и любить человека. Эти публичные покаяния с полным отсутствием самолюбия в передаче хода совершения того или другого недоброго поступка давали понять ясно и просто — как не дадут пятьсот томов книг, — что человек все-таки хорош, и если он грязен и пошл, то это как будто бы не его вина, а так уж требуется кем-то или чем-то, и давали почувствовать, что он гораздо более глуп, чем зол.
Иногда и я рассказывал что ни то из прочитанного, и тогда Потап сажал меня на колени, пристально смотрел в лицо и говорил, когда я кончал рассказывать:
— Чудашноватый ты парень будешь, Ленька, уж это верно! Ступай-ка спи, пока что! Кончим рейс, скажу хозяину, чтоб он тебя совсем на кухню взял.
Но я не хотел спать, а оставался на отводе и смотрел на фантастичные узоры, падавшие от берегов, поросших деревьями и кустарниками, на ласковые и сильные волны Волги, сливавшиеся в одно широкое, гладкое зеркало, радушно отражавшее в себе и бесконечно глубокое небо с огненными пятнышками звезд и всё, чему хотелось посмотреть на нее. Я наполнял пространство картинами своей будущей жизни, она всегда была скромна и вся из поучительно добрых поступков. Вот я брожу с места на место и всем помогаю, уча грамоте и еще чему-то. Меня все любят и ласкаю<т>, везде я всем родной, и все мне родны и дороги, и чёрт знает до чего глупо и хорошо жилось под сладкую музыку из поэм природы с шёпотом волны, из звучных, детски чистых грез и многого другого, чего теперь уже не помнишь и чего никогда больше не почувствуешь. Было и горе, но его можно на этот раз оставить, не вспоминая. Из этого не будет ущерба ничему.
По окончании первого рейса известил я тихонько бабушку о себе и передал ей три рубля — первые заработанные мной деньги, и затем ездил вплоть до глубокой осени. Наконец последний рейс — и я слезаю на берег с чувством грусти, недоумения, куда направить стопы мои и 27 рублей в кармане. Иду к деду. «Ага, явился, бродяга! Здравствуй, здравствуй!» У него было злое лицо, и он, я чувствовал, намерен был побить меня. Но пять или шесть месяцев, проведенные вне его ферулы, сгладили во мне страх пред ним и развили самостоятельность, а 27 рублей дополняли ко всему этому чувство независимости. Решив держаться твердо и не позволять над собой насилия, я хладнокровно бросил узелок с вещами в угол на пол, храбро сказал: «Здравствуйте!» — и не менее храбро, вынув из кармана папиросу, стал раскуривать ее.
Это его поразило, и он сел на стул против меня, вытаращив глаза и раскрыв рот. Ура! Я решил продолжать в том же духе и между двумя затяжками спросил его, сколько в месяц он возьмет с меня за хлебы? Я рассчитал верно — его жадность взяла верх над горьким сознанием утраты своего авторитета и власти.
Когда пришла бабушка, мы с ним уже сидели и толково, ласково разговаривали.
Через две недели я поступаю в иконописную мастерскую Салабанова без жалованья — в качестве мальчика. Двадцать три человека горьких пьяниц и славных ребят, писавших лики бога и его святых, размашистых и с полным отсутствием во всех действиях чувства меры, пришлись мне по душе, и я им — тоже. Кончая работу, мы уходили в трактир петь песни и пить вино и до поздней ночи пели и пили.
Через два месяца я взят в лавку, опять как мальчик. Мой начальник, низенький во всех отношениях человек — приказчик С. Ш. — сначала очень внимательно и гуманно относился ко мне, даже записался по моей просьбе и совету членом в библиотеку и вместе со мной читал романы Салиаса, Мордовцева, <Генри> де Трайля — и восхищался моим <пони>манием толка в книгах, но, ко<гда> однажды я заметил ему, что обворовывать хозяйку — слабую, пьяную старуху, — которая так любит его, нехорошо, он, должно быть, испугался, что я передам ей о его деяниях, и изменил отношения на более официальные и уместные между приказчиком, с одной стороны, и мальчиком, с другой. В сущности, я заметил это не потому, что был убежден в преступности воровства, а потому, что такие деяния не имели ничего общего с благородными поступками господ Атоса, Портоса, Арамиса, короля Генриха IV и иными героями романов, к подражанию которым, по обоюдному нашему соглашению, и должна целиком сводиться всякая человеческая жизнь. После, кажется, пяти месяцев пребывания в лавке я поссорился с ним и получил от него очень подлую пощечину, данную мне очень трусливо и нерешительно. За это я разбил ему лицо — а за это был изгнан с места.
Очень дружно и тепло расстался с мастерской, где пользовался любовью, и снова поступил на пароход. Снова пять или шесть месяцев вольной, хорошей жизни, хотя и обильной работой, грязной и утомительной. Но я здоров, и работа мне была нипочем, а в конце ее всегда стояло нечто восхитительно хорошее — именно чтение и беседы с матросами и служащими буфета и созерцание красот Волги. Для чтения книги покупались мной на базаре — это были всё славные романы, рисовавшие хорошую любовь и добрые, человеческие подвиги, всегда идеально бескорыстные и самоотверженные. О жизни они не давали ни малейшего представления, но этого от них и не требовалось, потому что все слушатели уже знали ее и без книг прекрасно. И я знал ее больше, чем всякий другой в мои лета. Порой у меня так больно сжималось сердце и мне становилось так тошно и грустно, что эта боль долго ничем не гасилась и по целым дням и ночам посасывала меня. Еще бы, на каждом шагу встречались люди, и в книгах таких не рисовалось, там даже злодеи были чисты и злодейски честны и человечны, а тут и «хорошие люди» были гораздо грубее, пошлее, грязнее и всячески у́же их. Разговаривая о поступке какого ни то героя, человека с душой, чистой, как утренняя росинка, — мои дорогие слушатели весьма нередко обрывали на средине разговор, увлекаясь какой ни то пикантной и сальной подробностью, сыпя иглы остроумия и расплываясь в смачных улыбках по поводу ее или переходя к игре в карты по первому предложению. Пикантные подробности были мне тогда противны почему-то и страшно мучили меня, являясь главной темой разговора, карт я не любил, потому что за ними всегда злятся. И ух как рано бы я потерял веру в хорошее и чистое, если б не надеялся, что за этим миром есть мир Атосов, Портосов, Д’Артаньянов и иже с ними! Да прибавьте к этому природу, бескорыстно теплую и ласковую, заставлявшую идти ближе к людям, но еще не успевшую научить меня глубже смотреть в их души и потому всегда возвышавшуюся в моих глазах в ущерб человеку. Были, помню, моменты, когда я весь наполнялся странным чувством — хотелось спокойно и холодно обидеть всех, кто перед глазами, обидеть до слез! За что? Я бы не формулировал, наверно. Но это — скоро пропадало, уступая место горячо любопытному настроению, полному желания узнать: почему? зачем? как? «Дошлый мальчишка Ленька этот!» — говорили матросы, когда я одолевал их вопросами. «А на кой тебе ляд знать это? Пшел!» — осаживали меня, когда я слишком далеко высовывался из своего положения. На что мне это, я не знал, конечно, — но что было нужно, это я чувствовал. Меня похваливали и удивлялись мне часто, может быть, чаще, чем я заслуживал этого. Как известно, у людей слабо развито чувство меры, и они, несмотря на свою ограниченность, всегда переступают границы. Я не могу смолчать о том, что похвалы эти не пролетали мимо моих ушей и чтоб сердце мое не обливалось маслом самообожания, — но моменты, когда я нравился себе, были очень кратки, они тотчас же поглощались поступавшими ко мне запросами со стороны и нарождавшимися во мне самом. Я пытался вникать, уяснять, разлагать и чувствовал себя маленьким, бессильным мальчиком, который вскорости имеет быть раздавлен жизнью, если только не поспешит чему ни то научиться и приобрести себе точки опоры. Оглядываясь кругом и заглядывая вперед, я видел, что мне неоткуда ждать помощи, и чувствовал нечто очень горькое и обидное. Сколько есть на свете гимназистов и других ученых, думалось мне, которым совсем не хочется быть такими, а вот <я> и хотел бы, да некогда, не зн<аком> и пр. Дни летели, ночи тихо про<ходили>, я — работал, вечно потный и грязный, и думал, думал, думал. Но это было совершенно бесполезно. Это доводило меня до слез, которые я тщательно скрывал, и рождало унылое, нелюдимое настроение, заставлявшее меня избегать людей. Но я не избегал их и моей репутации веселого и живого парня не портил — смутно чувствуя, что я делаю недурно, переламывая себя. Приходилось очень много лгать и притворяться, очень много. Я смотрел во все глаза и ждал помощи. А перед ними вместо этой помощи вскакивали мутные пузыри человеческих отношений, назойливо предлагавшие мне разгадать их до тонкости. Количество их всё увеличивалось и поражало меня своей двуличностью, пошлостью и хитрой простотой или простой хитростью. Я констатировал удивительные явления. Вот он, человек № 1, час тому назад дружески распивши бутылку водки с № 2, говорит № 3, что № 2 мерзавец; № 2 дружелюбно докладывает № 4, что № 1 дурак и не худо бы его облапошить во славу божию и ради науки впредь. № 4 сообщает с предупредительностью № 1 и, получив должное вознаграждение, уговаривается с № 3 относительно общей атаки на тот же № 1. №№ 5, 6, 10, 101 — все только и помышляют, как бы это поблагочестивее объегорить друг друга. Лгут и притворяются и по необходимости, то есть ради успеха в делах, и бескорыстно, науки и техники ради, и в видах бескорыстного служения чистому искусству лганья и притворства, и, наконец, без всякой видимой причины. Конечно, были факты и бескорыстной дружбы, и самопожертвования, и взаимопомощи. Я видел их много, и некоторые из них до сей поры цельны и чисты. Но большинство хорошего оказывалось, по некотором изучении, еще хуже дурного. Им или прямо хвалились, или, совершая его, отправлялись из желания похвалы публики. Хвалясь, смотрели на публику сверху вниз, а публика вслух одобряла, а втихомолку посмеивалась, злилась и всячески показывала свою независимость от благотворного влияния хорошего поступка. Конечно, я всё это скорее понимал, чем чувствовал. И, разумеется, всё это угнетало меня, наводило тоску, иногда я зверел, иногда думал о самоубийстве и, в глубине души надеясь на уяснение, жадно посматривал по сторонам, не идет ли, мол, тот, кто даст мне точки, необходимые для жизни точки опоры.
Навигация кончилась. Я рассчитался и с неделю жил уже у деда, ища работы. В это время мне было особенно скверно. Денег я привез мало, и дед торопил меня слезть с его шеи. Раз, рассердившись на что-то, он прямо посоветовал мне убраться, хотя бы, например, к чёрту. Я задумался и вышел в сени, разделявшие <Не закончено.>
<МУДРАЯ РЕДЬКА>
<…> скромная догадка верна — потому что ей отвечало молчание.
«Да, я здесь одна достойна имени мыслящего существа! Это факт!» — Сударыня! — обратилась она к брюкве, которая росла на соседней грядке. Ваша зелень слишком близко наклонилась к моей — это мне не доставляет особенного удовольствия, и я бы покорно попросила вас подвинуться.
— Уф! — сказала брюква. — Куда это я подвинусь, желала бы знать? Тут тесно, как чёрт знает где, и потом двигаться куда бы то ни было совершенно бесполезно, это одно беспокойство, от которого потеешь, и только. Те же, которые говорят, что нужно плотнее прижаться друг к другу, чтобы…
— Провалиться вам сквозь землю! — рассердилась редька. — Торчите там, куда вас ткнула рука судьбы, и не отравляйте меня вашей болтовней. Нет, как они пошлы все здесь, как они мелки! Нечего сказать, в почтенную и приятную среду я попала! Кажется, действительно я отправлюсь путешествовать, как говорил этот старый хрен, хотя мысль о путешествии приходила мне в голову гораздо раньше, чем я услышала ее от него. И уж если я пойду путешествовать, то пойду не потому, что он видит в этом что-то дельное, а потому, что я хочу пойти. Это еще что такое?
Около плетня, отделявшего фруктовый сад от огорода, стояли козел и коза, и козел нежно блеял своей подруге:
— Нет, как это вам нравится? — возмутилась редька. — Вот так сюрприз! Они — эта почтенная пара вонючих козлов — полагают, что я росла про них? Это чёрт знает что такое! Это даже и не возмутительно — это нечто такое, что выше самого гнуснейшего воображения. Это квинтэссенция пошлости и грубости! Решено — я ухожу отсюда! Я ухожу! Я существо, одаренное способностью мыслить, чувствующее, что всё существующее есть только дичь и чепуха. Я, которая постигла, что ценность существования под этим утомительно голубым небом равна нулю, — и это я достанусь в пищу козлам? Этим глупым животным, что почесывают друг друга рогами там у плетня? И что поют своими скверными голосами эти нежно каннибальские песни! Нет, — благодарю вас, мадам Судьба, — я не совсем и не всегда ваша покорная слуга. Я ухожу-с!
И она выдернула свой хвостик из земли, завернулась в свои листья, как в плащ, и покатила через отверстие в плетне — в поле, гордая своей решимостью.