— Ты чего там уединился, или опять хочешь выдать на гора пару идеек, чтобы окончательно посрамить всю Галактическую науку?
Я смутился и потому замялся с ответов, но потом сказал:
— Мыслей нет, это я так грелся в лучах собственной славы и вам старался не мешать.
Откровенный ответ вызвал дружный смех окружающих.
— Вот, что мне нравится в тебе, Сережа, это юмор. Вы земляне действительно отличаетесь от нас. Достигнув многого, мы стали прагматиками, потеряли многое из того, что было присуще нам раньше.
— Это точно, — неожиданно ответил я, и добавил, — особенно по части отдыха. Я недавно ознакомился с тем, как вы проводите свободное время и отдыхаете, и честно скажу, меня потянуло обратно домой на Землю.
Лицо Фейнхотена вытянулось от удивления и непонимания, и он спросил:
— А разве вы отдыхаете иначе?
— Конечно, ведь Земля находится на стадии более низкого развития, а, следовательно, нам присущ весь комплекс отдыха, которого у вас нет. Мы живем по принципу, работаем на полную катушку и отдыхаем аналогично. А что касается идей, так ведь они могут рождаться в умах людей не только не связанных с наукой, но и живущих в менее развитых мирах. И примеров тому достаточно много. Взять писателей фантастов. Жюль Верн в свое время в своих книгах описал то, что осуществилось спустя более ста лет. Это можно назвать и научным предвидением и одновременно идеей, которая впоследствии стала для ученых отправной точкой в исследованиях того или иного вопроса или создании машины.
— С этим я с тобой полностью согласен, а вот что касается форм отдыха, — он посмотрел на меня как-то искоса, — об этом ты мне расскажешь вечером, после работы. Это меня заинтересовало.
Все снова засмеялись, а Друминган добавил:
— Может Сергей не только вам, но и всем нам расскажет, как отдыхают земляне, вполне возможно, что это весьма интересно.
— Хорошо, но это вечером, а сейчас за работу, — сказал Фейнхотен, снова став серьезным, — да, так вот что я хотел у тебя спросить, Сергей. Когда ты прошлый раз участвовал в эксперименте по исследованию будущего, ты говорил, что видел людей. Это были земляне?
— По всей видимости, да. Надо посмотреть видеозапись. А почему вы меня об этом спросили?
— Ты понимаешь, у меня из головы никак не выходит твой полет на Землю. Откуда там мог взяться этот корабль? Каким образом его смогли поместить в лабораторию и начать исследовать? Очень много вопросов. А ведь если исходить из той информации, которую мы прочитали, корабль принадлежал Галактианам, — Фейнхотен задумался.
— А что если этот корабль и есть тот седьмой, которого мы не досчитались? — сказала одна из сотрудниц лаборатории, которую звали Фленгра.
— Маловероятно, — ответил Клоэр, — между полетами в прошлое и будущее, прошло время, а изменение в количестве атакующих Галактику кораблей, произошло только после нашего возвращения.
— А не может так получиться, что наш эксперимент удастся? — сказал молчавший все это время Эберни, — и мы получим корабль, который каким-то образом затем попадет к Галактианам, а потом окажется на Земле и станет предметом для изучения?
— Такое не исключено, но не желательно, — ответил Друминган, — и, кстати, я вот что подумал, а что будет с исследователем в случае, если его сознание застрянет, образно говоря, в будущем? Не грозит ли это опасностью для его здоровья?
Я стоял напротив и последнее замечание относительно опасности для самого исследователя, меня насторожило. Мне вспомнился фильм «Матрица», в котором герой отправляет свое сознание в виртуальный мир, созданный компьютером, и там, в случае его гибели, он умирает и в реальном мире. Выходит, что отделяя сознание от человека, мы подвергаем его риску? Но может быть в условиях полетов на машине времени, все совсем по-другому? Я хотел, было задать вопрос, но Фейнхотен опередил меня, ответив на него.
— Проводя неоднократно экспериментальные броски в будущее, мы предполагали, что сознанию, в силу того, что оно не материально, ничего не может грозить. И практика это подтверждает. Во всех наших экспериментах ни разу не было каких-либо отклонений в здоровье исследователя. Однако в данном случае, мы пытаемся создать совершенно новый симбиоз и вдобавок, сделать попытку отправить в будущее материальную субстанцию в виде плазмы. Нужны теоретические и экспериментальные тесты, для того чтобы сказать, опасно это или нет.
И снова, все наперебой заговорили на научном языке о каких-то турбулентных теориях, плазмоидах, вихревых включениях при переходе через квази структуру и все в том же духе. Я немного посидел, но потом, извинившись, поднялся и вышел. Стоя возле одного из многочисленных приборов, я подумал:
— Эх, жаль что Артур погиб. Вот кого им не хватает, кто действительно смог бы помочь. Я вспомнил, о нем и на память пришли дни, проведенные вместе на подмосковной даче, когда мы строили телепорт. Подумать только, в земных условиях, мы смогли сотворить то, о чем до сих пор мечтают ученые и инженеры Земли и сколько еще пройдет времени, прежде чем они смогут построить его, если конечно инопланетяне не помогут им. Как печально, что его нет с нами, он столько мог бы принести полезного и совершить столько в науке, что. Стоп, остановил я себя. А почему собственно был. Да Артур умер, но ведь когда нас захватили на Марсе, его собирались, как и меня клонировать. Если биокиборги умеют клонировать, то, возможно, эта технология известна в Федерации, а раз так, то по тем останкам, которые передали с Земли можно его клонировать. И почему эта мысль мне не пришла раньше?
Возбуждение, которое охватило меня, заслонило все, о чем так активно разговаривали за столом и, хотя я понимал, что не время и не место, заводить разговор с Фейнхотеном на эту тему, я все же не выдержал, и, подойдя к нему, сказал:
— На пару слов, мы могли бы отойти в сторону?
— Конечно, что-то случилось?
— Нет ничего, то есть да. Одним словом, это напрямую к проекту не относится и вообще возможно я совсем не вовремя, но меня интересует один вопрос.
— Да ты не волнуйся, в чем дело?
— Скажите, в каком состоянии у вас система клонирования человека?
— В каком смысле?