Ковчег Лит. Том 1: читать начало книги онлайн

— С кабаном, — равнодушно ответила ему Марина Сергеевна.

— С каким еще кабаном? С Кабановым, что ли? — муж вспомнил общего знакомого, Кабанова, и напрягся еще сильнее.

— Нет, с настоящим кабаном, лесным.

— Тьфу ты. Зачем тебе кабан? — успокоился муж.

— Нет, я просто… ну так… фантазирую. Мне интересно, что ты об этом думаешь.

— Я против, — сказал муж, подумав, — но это не так плохо, как с человеком. Животное ближе к растению, а с растением — это вообще не измена.

Марина Сергеевна рассмеялась.

Она приблизила свое крупное мягкое тело к телу мужа и испытала сладость в пояснице. Муж удивленно поддался ее движению.

— Слушай, а можешь это… — спросила Марина Сергеевна.

— Что?

— Можешь похрюкать?

Александр Грановский

Семинары Владимира Маканина, Анатолия Кима, Руслана Киреева, выпуск 1989 года

Мой дед Кузя, или Турецкое седло

Я, конечно, догадывался, что у меня есть, должен быть, отец, но говорить в доме об отце было не принято. Бабушка вообще не любила лишних слов, от которых, считала, все беды.

Они и с дедом не особо разговаривали, разве что, когда тетя Оля привозила в город на продажу душистое подсолнечное масло, и все собирались за столом в ожидании борща.

Говорили о каких-то родственниках, которых я никогда не видел. Тетя Оля тоже была родственницей, но чьей и кому — я тогда не задумывался и не знал. А думал поскорее улизнуть на улицу, где хромой Кеша уже, наверное, принес гитару и лениво перебирает струны, пока не подтянутся остальные «босяки» (как бабушка называла уличных). А может даже и «бося́чки», одну из которых звать Светка, и тогда Кеша лично для нее споет мою любимую песню — про девушку из Нагасаки.

Дед заканчивал борщ первым и мрачно уходил во двор подкинуть лошади сена. А тетя Оля начинала рассказывать о главном родственнике, которого называли просто — «он».

Когда я пошел в первый класс, мать сразу из школы отвела меня к отцу на работу и сказала:

— Вот твой…

Хотя, наверное, могла бы и не говорить.

Отца я узнал сразу, так как у него не было одного глаза, и он носил черную пиратскую повязку. Свой глаз он потерял на войне, на которой воевал всего три месяца, но успел получить два ордена, потерять глаз и оставить свою роспись на рейхстаге.

Просто когда началась война, ему было еще мало лет, и в армию его не взяли. А через несколько лет он уже освобождал Европу и вернулся домой на трофейном мотоцикле «Цундапп», который собрал из запчастей.

После войны всегда много запчастей, из которых, как из конструктора, начинают собирать новую старую жизнь. Пока не закончатся запчасти.

А тогда запчастей было еще много — целых два шкафа в кабинете отца были забиты этими запчастями, среди которых встречались и трофейные: немецкие динамики «Telefunken» с лучшими в мире диффузорами, секрет которых так и не разгадан до сих пор, переменные конденсаторы с позолоченными пластинами, пальчиковые радиолампы «Siemens», сопротивления, катушки индуктивности, реле, ферритовые кольца и много чего еще, напридуманного лучшими умами для войны.

Отец тоже меня узнал и так и светился — просвечивал своим единственным глазом, как рентгеном. Потому, наверное, и в рентген-техники пошел, чтобы видеть людей даже лучше, чем двумя глазами.

Он работал в больнице и был в белом халате, в котором его принимали за доктора. Особенно когда выносил еще мокрый из ванночки снимок и рассматривал на свету ребра или череп, в котором было видно какое-то «турецкое седло».

— Ну, что там, Кузьмич? — спрашивал врач, который приводил больного.

— Турецкое седло в норме, — отвечал отец и вешал снимок на специальной прищепке высыхать.

В промежутках между снимками в кабинет заходили еще какие-то врачи в белых халатах, чтобы посмотреть на меня и сравнить с отцом, который шутил, смеялся, успевая кому-то отвечать, что «турецкое седло в норме».

Потом мы пили чай с осенними помидорами и деревенской колбасой, на запах которой заглянул друг отца в белом халате. На лбу у него было круглое зеркало, которым он сразу нацелился на колбасу: