Ковчег Лит. Том 1: читать начало книги онлайн

Помню только, что бабушка начала было ругаться из-за того, что я вернулся поздно, и пирожки уже остыли, но потом успокоилась. Она постелила мне раньше положенного, и я в этот вечер не стал просить бабушку разрешить мне посмотреть фильм для взрослых после программы «Время». Все тело ныло, я быстро уснул. И увидел фильм. Был летний день. Я ехал по степи на тачанке с пулеметом. Мне было столько же лет, как и сейчас. Кроме меня, на тачанке находились двое — возница с винтовкой за плечами, погоняющий лошадь, и перевязанный крест-накрест пулеметными лентами усатый махновец в папахе. Над тачанкой реяло знамя с черепом и костями, над которыми было написано: «Свобода или смерть». Махновец с пулеметными лентами весело улыбался и о чем-то кивал мне. Фильм шел без звука, но при этом цветной. Степь закончилась, мы подъехали к невысокому обрыву, за которым текла река. На том берегу, в низине, стояло много людей, и все они радостно махали мне руками. Почему-то мне показалось, что все они мне знакомы, что я просто забыл — кто они. Но кое-кого узнал. Это была бабушка Аня, моя прабабушка и мама бабушки Нины. Еще на том берегу стоял священник в длинной рясе и ласково мне улыбался. Я узнал его по фотографии в папином альбоме — это был Федор, отец моего деда. Рядом стоял тоже священник — я узнал и его, это был брат Федора, его звали Иакинф. Все люди радостно махали мне руками, но не звали к себе, а просто, как мне казалось, приветствовали. Но все же я подумал, что сейчас вместе с тачанкой перееду неглубокую в этом месте реку и встречусь с ними. Улыбчивый махновец в папахе нагнулся ко мне и, как я понял, без слов пояснил, что на тот берег они поедут без меня. А мне пора возвращаться. Я кивнул в знак согласия, слез с тачанки. Махновцы дали мне в руки большой сверток какой-то вкусной еды — я почувствовал это по запаху. И сказали неслышимо: «Иди». Я улыбнулся, помахал всем свободной рукой и пошел босиком по пыльной дороге домой.

Алена Воробьева

Семинар Андрея Геласимова, 2-й курс

Затмение

Приехали на речку. Саша не собирался пить. Вот это прикол, правда? Компания молодежи, река, лето, туман над водой, пьяный запах костра, аудиосистема трещит из какой-то старой «Лады калины» с приспущенным колесом; остро комары кусают; пшикалка от насекомых воняет до озноба в носу, и толстовки прокурены, и они холодные; а ноги у девчонки, которая присела как бы невзначай к тебе на колени, еще горячие, они не успели остыть ото дня… Она как бы случайно присела, но сегодня ведь ничего, сегодня ведь можно, и никто не вспомнит потом даже, что она сидела на твоих коленях, и это было так интимно, так сокровенно — это чувство, что чужая кожа прижата к твоей, и ты сидишь у самого пламени, и другие ребята рядом, и на твоих коленях она обжигает горячими ногами, и колени обжигает костер, и чужие взгляды, скользящие мимо… Вас никто не видит.

Завтра никто не вспомнит… о ее ногах.

На твоих коленях.

И никто не замечает вас. Никто не замечает, что ты подносишь к губам бутылку пива, запрокидываешь голову, и прохладная горькая жидкость прикасается к твоим губам… и стекает обратно в бутылку.

Саша не собирался пить, потому что у него был план, такой своеобразный эксперимент… И поэтому он, единственный из всех до сих пор трезвый, заметил ноги этой девушки на себе; из всех, включая ее, заметил по-настоящему, как она плавно и по-пьяному осторожно опустилась на него, может, спросила что-то до этого, может, сказала что-то глупое, типа, что на пеньках ей сидеть колко и неудобно, и холодно, и остро, и можно ли к тебе сесть… конечно, он кивнул, или что делают в таких случаях, как выражают согласие, ну, то есть, если достигли возраста согласия, конечно… Она села, и для нее все было по-обычному, как всегда, как на каждой вечеринке до этого; может быть, у нее сердечко чуть сильнее застучало: понятное дело, присесть к почти незнакомому парню на коленки, пьяненькой уже… но ничего необычного, это же классический вечериночный флирт, такое маленькое приключение, правда?

Завтра никто не вспомнит.

Саша не собирался пить, и поэтому он почувствовал — ее ноги — единственный из всех; почувствовал, как они немного неловко упали на него, как обожгли; почувствовал, как первые минуты полторы она неловко упиралась стопами в пыльных кроссовках о землю, как бы контролируя ту долю ее веса, которую ему приходится держать; как ее напряженные икры устали и расслабились, и она полностью перенесла вес на бедра, и кроссовки ее повисли в воздухе, а ему стало совсем не тяжелее, чем было… Вот бы сказать ей об этом, чтобы не переживала больше… Как тебя зовут?

Я все собирался рассказать про свой план. Ничего особенного, ага… ну, типа, просто не пить. Вот так вот. В последнее время…

Блять, страшно думать об этом. О том, что мне страшно…

Девчонка болтает теплыми ножками. Мои ноги холодеют.

Мне страшно, потому что нельзя делать это, когда тебе плохо, сука. Потому что это должно быть от хорошей жизни, а не от плохой. Потому что я слишком хорошо уже узнал о том, что должно быть не так. Как у меня. Сейчас.

Но я не пью, и мне нормально, сижу, улыбаюсь вымученно, когда шутят, и классно кузнечики какие-то там в лесу рядом стрекочут, и я прислушиваюсь к ним, наслаждаюсь просто вечером и компанией, так?

Ебаные кузнечики, вы не так, как надо, стрекочете, можно погромче, посильнее, подушевнее?

Милые кузнечики.

Пожалуйста.

…

Нет, нормально, нормально, сидеть вот так с друзьями, типа выбрались наконец из своих коробок, пыльных бетонных, все дела… И ебучая фантомная боль в солнечном сплетении вместе со мной из коробки выбралась.

Так, пацан, погоди, не, все кайф, ты, главное, типа, внимания на ней не заостряй, и все будет окей… все будет… в лучшем виде…

Сука, аж икры сводит, и челюсть немного.

Ноги дернулись, с привкусом холодных мурашек, и обладательница теплых ног, которые на моих колючих коленях, пошатнулась немного, но засмеялась так весело, так искренне, так искренне, и ухватилась за мое плечо, чтобы не упасть, ты не понимаешь, блять, что все это — только алкоголь, что завтра ты проснешься трезвой и просто будешь ждать следующего раза, следующей бутылки, ты проснешься трезвым и просто будешь ждать следующего раза, следующей бутылки, следующей таблетки, следующей дорожки, чтобы почувствовать что-то, чтобы радость почувствовать, ну, как в детстве, когда она просто есть, просто потому что щенок соседский, или грелка прикольно булькает, когда животом дрыгаешь… куда делось это все…

Все это делось куда-то, и я просто не ебу, куда оно делось.

Я знаю только, что оно лыбится где-то в недрах моего бумажника, одетое в три шубы, кем-то заботливо убаюканное и упрятанное, специально, типа, для меня, лыбится выдавленным на колесе смайликом… двумя смайликами… с двух колес… прищуренно так лыбится…

Играет какая-то музыка, она хорошая, можно послушать музыку.

Но ты не можешь слушать музыку, потому что она вся не такая, и 99 % музыки является невыносимо грустной, и сейчас звучит грустная, и в солнечном сплетении все как-то натягивается и натягивается, все грустнее и грустнее натягивается… да ладно, братан, это хорошая песня, она, типа, даже не с каким-то высоким смыслом, песня просто такая, а-а-а-а-а-а-а, чисто поорать как бы в компании, ну, можно сказать, глупенькая даже…

Ладно, могу я в конце концов выпить это ебаное пиво? Просто выпить пива, как все обычные люди?

Я не хочу пить на следующее утро, как этого хотят зависимые, так? Все хорошо у меня с этим? Нет никаких проблем?

На следующее утро я не хочу жить.

Хотя какая, блять, разница.