Древо света: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Женщины не желали верить, что этакий клубок шерсти — и глаз-то не видать! — способен выследить кабана пли даже уссурийскую собаку.

Удивила соседок и жалоба Елены, как сложно кормить этого песика.

— Молоко разогревать? Барский желудок!

— Я и детям шоколадных не покупаю, а тут собаке! — дивилась другая.

— Что ребенок, что щенок, пока маленький, все одно, — терпеливо втолковывала им Елена.

Только жена механика поверила ее словам. Для прочих и сама Елена была из того же мира, что и странная собачка.

Поохали, жалея Петронеле, поахали из-за коровы и сада — это же столько добра пропадает! — и разбежались по своим делам, обещая заглянуть, посильно помочь. У Лауринаса увлажнялись глаза, не знал, как и благодарить, хотя галдеж этот мешал ему побыть наедине с последним, не успевшим остыть шепотом Петронеле.

После того как люди разошлись, на усадьбу опустилось сжимающее сердце уныние. Не хватало здесь Балюлене, ее шарканья и стонов, ее не умеющего тихо звучать сорванного голоса. Словно бы ничего не осталось, лишь истоптанная трава, лишь опустевший дом…

— Председатель! — В погасших глазах Лауринаса вдруг засверкали огоньки. Не те веселые, похожие на резвых корольков, но все равно огоньки. Весело ли тебе, горько ли, но посещение председателя — большое событие на усадьбе колхозника. Большое и неизвестно что сулящее.

Да уж вижу, вижу, докладывал отсутствующей хозяйке Лауринас. Крупный, плотный человек в хрустящей куртке коричневой кожи. Из расстегнутого ворота пестрой рубахи лезет наружу могучая шея с незагоревшими полосками складок. Спокойный, даже чуть безразличный взгляд скользит по крышам, деревьям, но замечает и взволнованные лица.

— Слышал, жену в больницу отправил, Балюлис?

И вижу и слышу… Тихий, доброжелательный голос не подходит к могучей фигуре и взгляду. Смотрит так, будто принадлежишь ты не только себе, но и ему. Из-за одного того, что он председатель, что по его приказу люди косят и молотят, Лауринас пустился рассказывать, как заболела жена, по привычке потащил в дом. Председатель отказывался, стесняясь Статкуса, оправдывался занятостью, лучше уж под кленом посидит, дух переведет.

— Хорошее ты дерево вырастил, Балюлис.

Лауринас не поправил — сметал листья со скамьи, — на том свете попросит прощения у Матаушаса Шакенаса. Если достойно похвалы дерево, которого ни поливать, ни удобрять не надо, то разве менее достойны им самим посаженные яблони и груши?

Пока звал Лауринас Елену — не согласится ли похозяйничать? — Статкус с председателем перекинулся парой слов о погоде. Хорошие деньки стоят, что и говорить, но пастбищам и садам не помешал бы и дождик. Елена помыла из лейки перемазанные в земле руки, заспешила к буфету, словно было это ее обязанностью, вписанной в память и гены. Так же нарезала она когда-то ветчину и разбивала яйца в сковородку, чтобы накормить изголодавшегося Йонялиса Статкуса, когда тот вваливался к ним с бурчанием в голодном желудке. Больше всего манил свет на холме Баландисов, но с не меньшей силой — и он стыдился этого! — запах поджаренной на сале яичницы. Ведь тогда, в незапамятные времена, он творил мир, а не мир его, и пустой желудок не имел права так уж громко заявлять о себе.

— Сколько Балюлене, восемьдесят? — Председателю не удавалось отсеять из множества мельком виденных старческих лиц одно, найти то, которому в настоящее время причитается если не особое уважение, так, по крайней мере, внимание. Когда случалось ему заглядывать на эту усадьбу, к задымленному кухонному оконцу приникал перехваченный косынкой лоб. Блеклое пухлое лицо. Ни разу не вышла стол накрыть, все сам Лауринас. Казалось, не от страха или смущения прячется старая в своем закутке, нарочно, и он не очень задерживался, хотя тут было чисто, а чистоты ему, городскому человеку, не хватало.

— Скоро по дому тосковать начнет, хоть и старая. Надоест казенная похлебка, яички величиной с кукиш! — храбрился в присутствии председателя Лауринас, выставляя на стол поллитровку.

— Не пью. Дел по горло. — Председатель покосился на Статкуса и ребром ладони отделил себя от угощения. — Женщины — народ живучий, правильно говоришь, Балюлис.

— Капельку! Такой редкий гость… Обижаешь, председатель! — Лауринас умел соблазнять, с помощью стопочки уламывал тракториста вспахать сад, комбайнера обмолотить ячмень. Уговорю и тебя, не привыкать ведь…

— Сказано, не могу. — Председатель строже отгородился от бутылки, потом, смягчая свой отказ, пожевал кусочек скиландиса. — Хорошего копчения мясцо. Может, тебе, Балюлис, помощь какая нужна?

— Спасибо, ничего мне не надо. Всего у нас вдоволь. — Лауринас развел руками и сам удивился, что его подбивают просить, а он ничего не просит. Вчера бы принялся жаловаться, чтоб разрешили сухую елку в лесочке срубить… На дрова, зима на носу… Да что мне эта зима? У меня сегодня зима. Ничего не нужно…

— Я у вас третий год, но в старых книгах нашел записанные тебе благодарности за лен, за свеклу, — продолжал председатель. — Хотели даже тебе, Балюлис, звание почетного колхозника присвоить. Правда это?

— Винтовка помешала, черт бы ее побрал.

— С винтовкой шатался? Не сказал бы, глядя на тебя.

— За лошадиным хвостом я шатался! — ощетинился Лауринас. — И в ворону-то никогда не выстрелил, председатель.

— Ладно, Балюлис, что было — быльем поросло, — махнул рукой председатель, и не поймешь, сколько его, этого прошлого, осело в прудах председательских глаз.

— Кому, может, и ладно, а мне во где эта ваша винтовка! — Балюлис чиркнул себя по горлу, худенькому, как у цыпленка. — Сам Руфка подтвердил.

— Кто?

— Сын селедочника Абеля. С шестнадцатой дивизией пришел. Больших начальников стрижет и бреет.

Председатель вежливо промычал что-то нечленораздельное.