Не деревьями, как привык, хотелось Лауринасу хвастать. Ухватился за них, чтобы ноги не подгибались, чтобы голос не сорвался. Не дай бог, увезут Петронеле, что он без нее? Как нельзя представить себе их усадьбы без Шакенасова клена, так и без Петронеле нет здесь жизни. Топтался под горкой, встречал, а вот многое отдал бы, чтобы сейчас же, в избу не заглянув, укатили прочь, пыль поднимая. Угроза не в комнатке, где созревает болезнь, угроза в этом темно-зеленом фургоне с красным крестом.
— Пожалуйста… Дочка отведет вас, с нашей-то хозяйкой без переводчика не сговориться.
— Что, не литовка?
— Глухая! Колесницу небесную не слышит.
— Какую еще колесницу?
— У больной слабый слух, — вмешивается Елена. — Грома не слышит.
— Гм… Отоларингологу показывали? Хотя скорее всего из-за склероза…
— Представьте себе, ни разу у специалистов не была, — почему-то краснеет Елена, словно эта счастливица она сама.
— Как не была? — оживляется Лауринас. — Помню, к доктору Шмиту возил. Косовица была, а она на гвоздь наступила, подошву проколола. Ногу разнесло. Какую-то мазь прописал.
— Доктор Шмит? Первый раз слышу, — пожимает плечами врач.
— Ах, доктор, — вздыхает Елена. — Тому уж лет сорок минуло.
— Ребус, да и только! — смеется врач. Он и не подозревает, что в этой усадьбе живо то, что в других местах давным-давно умерло.
— Доктор, я попросила бы вас… Старушка очень стеснительна.
— Не бойтесь, я не людоед. Кто же не знает психологии деревенских женщин?
Стыдливость простой женщины для него психология? Не людоед, не тупица, интеллигентный молодой человек, однако…
— Я ее подготовлю, хорошо, доктор?
— Времени у нас маловато.
— Я быстренько, — Елена шмыгает в избу.
— Что, дочка, — гудит ей прямо в лицо Петронеле, — раздеваться прикажут?
— Не прикажут.
— Трубочкой… слушать не будет?
— Трубочкой будет. Как следует нужно выслушать.
— Через рубашку? Так ведь рубашка у меня… Поищи, доченька… в комоде… неношеная, в зеленых цветочках.
— Сейчас, сейчас.
— Поторопись… Доктор… а я… в старой… в простой.
Зубы у Петронеле стучат, щеки пламенеют. Где-то разверзается пасть молчавшего сотни лет вулкана, а тут содрогается сердце старой женщины… И неизвестно еще, какое событие важнее для жизни Вселенной. Смерти, бродившей неподалеку, пришлось, дивясь, хоть на шажок да отступить…
Входят втроем: врач, молодая светловолосая сестра, грудь которой распирает халат с полными яблок карманами, и Елена. Лауринас несмело топчется у порога, уже не хозяин — невесть кто. Все нараспашку, если кто здесь и хозяйничает теперь, так запах больницы, въедливый, раздражающий.
Запах этот чувствует и Статкус, удерживающий Саргиса. Поводок режет ладонь, как бы не вырвался песик, не кинулся на медиков. Но Саргис ведет себя прилично, тоже в подавленном состоянии. Статкус старается думать о псе, о его бывших хозяевах. Интересно, все еще живут около Бальгиса или уже укатили в Вильнюс? Но не удается забыть, что больную осматривают сейчас чужие люди и муки ее безграничны. Мелькает в памяти рассказ Лауринаса, как возил он молодую купаться в озеро… Плескались, озорничали, подняли из камышей дикую утку… Словно вчера было это купание, сохнет на жерди выполосканное белье… Не вчера, нет. Вчера они были в доме для престарелых. Вычлененные из жизни старики. Вычлененные и приклеенные к разноцветным скамьям. Слышно, как рядом кто-то позвякивает невидимыми ножницами… Это Вельс-Вальс-Саргис зубами. Эй ты, может, перестанешь? Хорошо, что есть песик…
В сенях скрипят двери, выскакивает в погоне за выскользнувшим из рук яблоком сестра, золотистые волосы падают на глаза, ничего не прочтешь в них о больной. Переступает порог, высоко поднимая ноги, врач. Собачка привлекает его внимание. Подходит.
— Что с ней, доктор? — опережая Лауринаса, спрашивает Статкус.