— Так, та-ак, продолжайте, штурмфюрер, — задумчиво произнес Ганс.
Пока эсэсовец рассказывал доверенному фон Кубе о том, что произошло в лесу, в голове у Ганса Теслера вертелись мысли, сулившие ему возможность отличиться.
«Немедленно приехать в Минск, явиться раньше всех в комиссариат, связаться с гестапо и СД. Что они знают по этому поводу? Кто дал неверное донесение? Позвоню своему приятелю Эдуарду. Надо арестовать осведомителей, которые ошибаются или умышленно преуменьшают число партизан. Это грозит гибелью. Мы должны быть точными. Да, только точными. Надо знать, чем вооружены партизаны. Наконец, необходимо проникнуть в их ряды. Да, проникнуть. Я доложу фон Кубе, что сам участвовал в операции против партизан. Могут спросить у Похлебаева? Но он спал… Он ничего не знает. Пусть Кубе взгреет в конце концов тех, кто не сумел окружить и уничтожить врага. С этим штурмфюрером послали тридцать человек, но могли послать тысячу, могли сами, сами, черт возьми, возглавить и провести операцию».
Штурмфюрер закончил свое сообщение, и Ганс Теслер встал. Встал и эсэсовец.
— Прошу прощения, господин штурмфюрер, но я думал, что… что вы мне расскажете что-то новое, — медленно проговорил Ганс Теслер. — К вашему сведению, в отряде этих бандитов было сто одиннадцать человек… и ушли они не через дебри, а вот… — Ганс тоже достал топографическую карту и показал, куда ушла группа партизан.
— Но здесь же болото, — возразил эсэсовец.
— Это для вас болото, господин штурмфюрер, а для партизан — это дорога. Обследуйте ее получше, — закончил разговор Ганс Теслер.
Когда ушел эсэсовец, Ганс постучал в дверь и позвал лесничего.
Старик, обрадованный тем, что ушли солдаты, вошел и поклонился Гансу.
— Я зовет господин Похлепаев сюда!
— Это мы сейчас, — ответил лесничий и так проворно побежал к сеновалу, как в юные годы бегал на свидание.
Похлебаев ждал старика с нетерпением и обнял его, как только тот взобрался на сеновал.
— Обыск был? — спросил Похлебаев.
— Нет… Теслер отправил эсэсовцев, а с ихним банфюрером долго балакал. Теперь и тот ушел, — ответил лесничий.
— Вот спустимся, расспрошу его, — сказал Похлебаев. — Как Альму догадался прислать, Тихон Федорович?
— Бог надоумил, вот крест святой. — Лесничий перекрестился. — Как прибежал мальчишка и сказал, что два грузовика с эсэсамн по грейдеру пошли, тут мне в голову и стукнуло: вспомнил, как Альма тебе все таскала, дай, думаю, что-нибудь передам твое. Туда-сюда кинулся, плащ твой в сенцах на гвоздике висит, ну я, значит, к плащу. В один карман — пусто, в другой — перчатка. Я за эту перчатку, веришь, сам понюхал — тобою начисто пахнет. Ну тут черкнул пару слов и к Альме. Даю ей перчатку, а она на нее радуется. Как же, думаю, ей сказать, чтобы перчатку-то тебе снесла. Вывел Альму за калитку, дал ей в зубы перчатку и говорю: «Иди, иди, Альма!» А она стоит. Вижу, что понимает, а стоит. И как у меня слово нужное нашлось, сам не знаю, только я сказал: «Неси!» Эх, она и понеслась. Я только подумал: «Успеет ли?»
— Успела, старик, в самый момент пришла.
— Слыхал я всю эту вашу катавасию, знал, что тебя не зацапают, но опасался, что пулей заденут — пальба такая поднялась, что и в Минске услышали. Весь лес переполошили.
— Обошлось, кажется, ну их к черту… — говорил Похлебаев. — Ну, ты иди, скажи Теслеру: Николай идет, А я следом за тобой явлюсь.
Ганс и Похлебаев позавтракали торопливо. Об охоте не могло быть и речи. Возбужденный, словно только что вышедший из перестрелки с партизанами, Ганс Теслер сел в коляску, Николай Похлебаев вывел мотоцикл на шоссе, дал полный газ, и он с бешеной скоростью помчался в сторону Минска.
Часто мелькавшие патрули снова козыряли немецкому офицеру…
Глава седьмая
Они живы — они говорят
1. Рассказ Марии Осиповой
Не знаю даже, с чего и начать свой рассказ. Так много пережито, что сразу и слов нужных не подберешь.
Как только Гитлер назначил фон Кубе рейхскомиссаром и тот появился в столице Белоруссии, начались массовые зверские расправы с мирным населением.
Все говорило о том, что отдаленные угрозы о полном истреблении белорусского народа становились жестокой реальностью, с которой столкнулся каждый житель республики.
Все мы поняли, что фон Кубе — это такой изверг, что просто и в словах-то о нем не выскажешь. На что уж наш белорусский язык богат, на нем все свои мысли и чувства выразить можно, а вот таких слов, которыми все зверства фон Кубе описать можно, я и подобрать не могу. Ведь сам приказывал и ходил смотреть, как людей живыми в землю зарывали. Он приказал гитлеровским солдатам, рыскавшим по селам, загонять крестьян в сараи, в дома и всех сжигать их там. Я видела, как младенцев солдаты вырывали из рук матерей и на их глазах бросали в колодцы, топтали ногами. Как я все это пережила, как тогда с ума не сошла, и до сих пор диву даюсь.
По указанию фон Кубе недалеко от Минска был создан лагерь «Тростянец». В этом лагере было убито и сожжено более ста пятидесяти тысяч ни в чем не повинных белорусов, русских, евреев.
Стонала земля белорусская, стонал народ. Но плачем горю не поможешь. На силу — сила нужна. И народ наш объявил войну всем фашистским захватчикам и в гневе своем вынес смертный приговор фон Кубе. «Смертная казнь палачу, смертная казнь!» — эти слова пронеслись тогда по всей нашей земле. Но для того чтобы казнить преступника, надо было его поймать. И вот лучшие головы сынов и дочерей народа стали думать, как привести в исполнение приговор. Много было планов, много попыток казнить фон Кубе, но не так-то легко было это сделать. Об одном таком плане я и расскажу.
В одной подпольной группе со мной был Николай Похлебаев, работавший директором минского кинотеатра, где немецкие офицеры просматривали присылаемые с фронтов документальные фильмы. В свое время мы, подпольщики, спасли жизнь Прхлебаеву, вырвав его из фашистского лагеря смерти. Меня с ним познакомил один из друзей-подпольщиков — Жора Куликов. Он мне и сказал, что есть человек, который знаком с Еленой Мазаник, девушкой, работавшей под именем Гали служанкой у фон Кубе.