Иволга будет летать: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Особенно здесь, на Хан-Араке; на горском наречии — в драконьем гнезде. Но летающие ящеры вымерли много столетий назад, не оставив после себя ничего, кроме белых костей, которые находили иногда в расселинах, и дальних родичей — серокрылых стрижей-невидимок, орлов Габрева и других птиц, чья численность медленно сокращалась. «Горы не любят птиц», говорили горцы, вкладывая в эти слова намного больше, чем мог понять землянин; но в последние годы они все чаще прямо подразумевали под птицами катера и вертолеты колонистов. Жители западного отрога Хребта поклонялись духу Белого Дракона, оставляли подношения снежным призракам, страшились поступи ледяных великанов и злобных проказ подземных карликов, и мало верили в науку, разъяснявшую природу оптических иллюзий, причины схода лавин и переменчивой активности гейзеров.

Стояла холодная для первой половины осени погода: температура держалась ниже нуля по Цельсию, с неба валил серый, густо сдобренный пеплом снег; за его пеленой смутно угадывались очертания скал на другой стороне пропасти. Снегопад то усиливался, то чуть стихал, отчего видимость становилась лучше и скалы словно приближались — безмолвные, грозные чудовища. Глядя на них, Давыдов думал: здесь, в этом суровом и диком мире, где Великий Хребет плюется паром и пеплом в вечно пасмурное небо, ледяные великаны и подземные карлики намного ближе человеку, чем разведзонды и сейсмодатчики. Пейзажи Хребта напоминали Давыдову старинный черно-белый видеофильм о южном полюсе Земли: одну из немногих сохранившихся кинолент, снятых в те времена, когда таяние льдов еще только начиналось. Иногда Давыдов чувствовал сожаление, что не родился на три столетия раньше, чтобы успеть увидеть Антарктику своими глазами. Человечество обрушилось на нее всей своей мощью, уничтожило ледяные горы, изменило самый южный материк Земли до неузнаваемости и приспособило под свои нужды…

Но Шатранг оказался норовистой планетой. Иногда мысль об этом радовала Давыдова; но не сейчас. С момента аварии прошло три дня: это были три плохих дня, и следующие не обещали стать лучше.

Он привез на станцию груз расходников и продуктов взамен тех, что сгорели вместе с Иволгой Абрамцева, а назад должен был забрать половину последней партии джантерита, и, кроме нее, останки машины и пилота — те, что удалось за короткий срок найти и спустить к станции спасателям. Однако буквально все шло наперекосяк: портилась погода, ломались автопогрузчики. Взрыв Иволги вызвал обвал и сход нескольких лавин, забравший жизни двоих горцев-охотников. По некоторым предположениям, могли быть и неявные последствия — произошедший обвал мог нарушить локальное геодинамическое равновесие и изменить обычное распределение снега в горной системе. Белый Дракон сердился на глупых людей с ручными железными птицами и мог рассердиться еще сильнее — но то, что эксплуатация старого катера в таких условиях может спровоцировать новые несчастья, Каляев не понял или не захотел понять. А Смирнов посчитал неразумным идти на конфронтацию и действовать без учета его мнения, и даже велел составить ускоренный график поставок на случай, если небо для искинов останется закрытым на продолжительный срок: в зимний период и ранней весной катера в горы не летали. До появления Волхва и Иволги работа замирала на всем протяжении Великого Хребта почти на пять месяцев. Без подвоза взрывчатки, батарей и кислородных баллонов останавливалась добыча в шахтах: работники просто пересиживали нелетный сезон на сброшенных в конце осени продуктовых запасов. Такой разрыв в экспорте джантерита проделывал в бюджете планеты критическую прореху: генштаб ВКС Шатранга и органы авианадзора готовы были бесконечно закрывать глаза на недостатки и особенности проекта ИАН ради возможности ее заткнуть. Как показала зима прошедшего года, одна Иволга успешно справлялась с обеспечением всем необходимым пяти шахт и связанных с ними станций, а Волхв мог взять на себя еще три.

Но катер — ни одной, насколько бы умелым ни был пилот. На катере без крайней необходимости зимой в горы не совался даже Абрамцев.

Запищал коммуникатор. Давыдов нажал кнопку приема.

— Выгрузка закончена, — протрещал наушник голосом старшего смены.

— Хорошо, — равнодушно отозвался Давыдов. — Начинайте погрузку. Можете не спешить.

Из-за погоды спасатели до сих пор не спустили последние обломки к станции, так что торопиться было некуда. Вылет откладывался и откладывался; перспектива ночевать на станции совсем не добавляла радости.

Обычно на время погрузки-выгрузки Давыдов оставался в кабине: на месте отдавал распоряжения, болтал со скучающим искином и операторами механических погрузчиков. Но сегодня старая машина и суета на посадочной площадке слишком напоминала ему о Земле. О времени, когда он летал вторым пилотом на допотопных транспортных самолетах, а Денис Абрамцев был командиром экипажа. О земных, белых облаках и белом снеге…

Угрюмые небеса низко нависали над горами, скрывая вершины Хребта. Шатранг был прекрасен и безжалостен, слеп к людским надеждам и слабостям, нетерпим к ошибкам. Эта планета идеально подходила Абрамцеву, или, вернее сказать, Абрамцев подходил ей.

«Что же могло случиться?» — Давыдов на шаг отступил от края пропасти. Дурные предчувствия ворочались в груди; ему не хотелось искушать судьбу.

Скрипучий голос раздался совсем рядом, заставив его вздрогнуть:

— День мертвых. Тяжелый день.

— Да. — Давыдов обернулся. Позади стоял старый горец; Давыдов припомнил его имя — Нуршалах: командир отряда спасателей, майор Ош ан-Хоба, приходился ему сыном.

«Днем мертвых» у народа Хан-Арака — у «детей Дракона», как они сами себя называли — считался четвертый день со дня смерти, в который справляли поминальные обряды. Давыдов внимательно взглянул на старика, ожидая, что тот скажет: горцы редко затевали разговор просто так, от скуки — но и переходить сразу к делу считалось у них дурным тоном.

На обветренном лице Нуршалаха ан-Хоба читалось беспокойство: опытный взгляд старика через притихший снегопад ощупывал Баранью гряду, возвышавшуюся на северо-востоке. Ближайший к станции пологий склон, поросший редким лесом, выглядел неопасно, а боковые склоны тем более не угрожали ей — но над лесом гора уходила круто вверх, и снега там, под самой вершиной, скапливалось предостаточно. За столетье наблюдений он никогда не сходил весь целиком, да и лавинный сезон еще не начался — но осень выдалась необыкновенно снежная, оттепели перемежались с обильными снегопадами. Выглядели горы угрожающе.

— Дракон сердится, — сказал старик; он хорошо говорил по-русски, почти без ошибок. — Он зол, как муж, что каждый вечер находит в супе овечью шерсть. Он ест и ест, но наступит час, когда терпение его лопнет. Будут еще тяжелые дни. Дурные дни.

Давыдов промолчал. Ему и прежде случалось говорить с живущими при станции стариками: он знал, что те всегда щедры на плохие прогнозы — но этот имел все шансы сбыться.

— Все чужаки неразумны, как дети. — На лице старого горца проступила странная полуулыбка. — Но вы желаете нам добра. Вы сделали много добра, ты и твой друг. Мы сожалеем о его смерти.

— Я был ему плохим другом, — пробормотал Давыдов. — Но спасибо за твои слова, Нушалах-ан.

— Твоего друга забрал Дракон. Отнимать у Дракона добычу — к беде, но таков ваш обычай, — продолжил старик, чуть помолчав. — Ош, мой сын, пришел в мир как сын Дракона, но стал одним из вас. Многие молодые хотят быть, как вы, и мы, старики, не смеем винить их за это. Они служат вашему закону и соблюдают ваши обычаи: Ош забрал у Дракона останки твоего друга и везет сюда.

— Я знаю, он выходил на связь со мной час назад. — Давыдов показал на коммуникатор. — Скоро его работа будет закончена и он вернется сюда.

Старик кивнул.

— Мне говорили, Ош хороший работник.

— Отличный, — с улыбкой сказал Давыдов. Майор-спасатель нравился ему; они были неплохо знакомы.

— Он тоже хорошо отзывался о тебе, Вячеслав. — Старик с трудом выговорил непривычное имя. — Хабен и Арбу тоже уважали тебя.

Так звали погибших охотников; Давыдов невольно отвел взгляд.

— Я сожалею об их смерти. И мои товарищи. И командующий нашей базы внизу, полковник Смирнов — в почте есть диск с его видеообращением. — Давыдов заставил себя снова взглянуть старику в глаза. — Я мало знал Арбу и Хабена, но наши короткие встречи доставляли мне удовольствие. Я буду помнить их.

— У каждого в Драконьем Гнезде найдутся слова для Арбу и Хабена; и для тебя у многих нашлись бы слова, долгих тебе лет. Но твой друг был не таков, как ты. — Старик помолчал. — Мы уважали его силу и храбрость — но ни у кого из нас нет для него достаточно слов; мы знали его меньше, чем мало, потому как он вовсе не хотел нас знать. Таков уж он был. Но это против обычая — провожать молчанием. Идем со мной; справим день мертвых, как полагается.