— Ладно, дома поговорим.
— А что нам говорить? — с горечью усмехнулась жена. — Все давно ясно.
— Да, ты права. Давно все идет к концу. И не нужно больше тянуть.
— Это наше прощальное путешествие.
— Похоже, что так, — устало сказал он и, чтобы прервать эту вялую ругань и показать свое безразличие, снова щелкнул кнопкой транзистора, который лежал на коленях.
Читали сводку погоды, и кто-то бодро сулил им на завтра ясное небо и яркое солнце. А той цыганской, печально-певучей мелодии, увы, уже не было…
И на эстраде уже не звучал тот печально-певучий мотив, и цыган, прижимая к груди свою скрипку, поклонами отвечал аплодисментам из зала.
Глебов залпом допил вино.
— Душно, — сказал он. — Может быть, выйдем на воздух?
На веранде было свежее, были пальмы, море и глянцевый лунный блеск на воде.
— Море, пальмы, — сказала Маша. — А вон наш корабль. Очень красивый, в огнях.
Глебов усмехнулся:
— Как на рекламе. — И жадно затянулся сигаретой.
Она поняла, что ему не до этих рекламных красот, и тихо сказала:
— Знаете, когда мы сидели за столиком, у вас было такое лицо, будто вы были далеко-далеко, может быть, в прошлом.
— Да, в далеких горах. Там шел снег.
— И у меня так бывает. Иногда задумаюсь, и мое прошлое — как живое. И думаю, думаю…
— О нем? — вдруг спросил Глебов.
— Да, и о нем, — просто ответила женщина. — Он был… настоящий. Когда у меня сложно и трудно и я не знаю, как поступить, я вспоминаю его: а как бы он поступил, что бы мне посоветовал?
— И помогает?
— Мне — да.
— А мне — мое прошлое? — усмехнувшись, спросил Глебов.
— Вам? Не знаю. У вас все сложней. Вы какой-то… — Маша поискала слово.
— Какой? — резко спросил он.
— Временами вам очень тревожно. Иногда вы хотите об этом сказать, но опять замыкаетесь.
— Неужели заметно?
— Да, вот и сейчас у вас так.
Глебов смотрел на корабль, сиявший огнями.
— Я обещал вам рассказать. Я знал его, этого человека…
Так он сказал ей самое главное. А потом было легче; и Глебов рассказывал женщине, как встретился с ним, лейтенантом, как дважды бежали они и все неудачно, и как той памятной ночью руками рвали решетку. Он рассказывал ей, ничего не тая, все, как было в ту ночь в камере зондерблока, до той самой минуты, когда лейтенант протянул ему руку в пустое оконце: «Пашка! Сапер! Скорей!»