— Сам не знаю. Может быть, потому, что никто не может мне рассказать, где и как он погиб.
— И все-таки его нет, — ответил отец устало.
А сын, помолчав, сказал вдруг с холодноватой улыбкой:
— Да и был ли он? Был ли мой героический папа?
И отца поразили не слова эти, а эта улыбка: давно ему знакомая, холодноватая, скользящая сорокинская улыбка. И отцу уже не казалось, что сын так похож на него, он даже почувствовал к нему неприязнь и вместе с тем острую боль за него.
— Ну, юноша, мне пора, — с усилием сказал он, боясь, что больше не выдержит. — В самолете увидимся.
Его чашка кофе осталась нетронутой на мраморном столике. Уходя, он не оглянулся.
А до вылета было еще двадцать минут. Вспомнив, что его ждут, он пошел в ресторан. Стол у окна был пуст. Экипаж уже ушел к машине. Одна Вика сидела и ждала командира. Мисочка с пельменями была закрыта салфеткой.
— Кажется, я опоздал.
— Ничего, — мягко сказала она.
Похоже было, что Вика о чем-то догадывалась. Но молчала, не спрашивала.
— Садитесь. — Она подвинула ему мисочку.
— Спасибо, не хочется. Да и времени у нас мало. Идем.
— Да, пора, — согласилась она.
Вместе они вышли на перрон. Было уже темно. Горели матовые шары, чуть моросило, блестели лужи.
В полутьме тускло отсвечивал фюзеляж самолета с желтоватыми точками иллюминаторов. У трапа тянулась очередь. Но пока Егоров и Вика шли к машине, очередь растаяла, у трапа остались последние пассажиры. Сорокиных среди них не было.
Егоров оглянулся. Перрон был безлюден, никто не спешил, никто не опаздывал. И Вика, вероятно, заметила его взгляд. Но опять ни о чем не спросила, сама догадалась.
— Вы идите, я подожду их, — сказала она.
Он стал быстро подниматься по трапу. У него еще была надежда, что Сорокины давно заняли свои места. Войдя в салон, он увидел у двери три пустых кресла.
Он прошел в кабину, закрыл дверь и молча снял пиджак, оставшись в белой рубашке. Сквозь стекло ему был виден безлюдный перрон. Под дождем вхолостую сияли матовые шары. Ветер рябил лужи. Около самолета стоял трап.
Несколько минут заняла подготовка к запуску двигателей. А когда он опять оглянулся, трап уже отъехал от борта. И он не знал, вернулись ли Сорокины в самолет или три кресла у двери так и остались пустыми.
Завыл стартер, замелькали черно-желтые лопасти. В кабине погас свет — глаза привыкали к темноте. И пока рулили по мокрому бетону, шли на взлет и, взлетев, пробивали тяжелую облачность, Егоров уже не думал ни о чем, кроме полета.
Туго и сильно гудели турбины. Машина круто резала сероватый мрак облаков. В кабине было темно. Даже огни на крыльях наглухо затянуло мглой.
Постепенно стало светлеть. Сверху робко просачивалась белизна.
И внезапно белесый мрак оборвался. В фиолетовом небе среди звезд висел чистый и яркий диск луны. Белую пустыню облаков заливал молочный свет.
Только тогда, не снимая рук со штурвала, Егоров разрешил себе вспомнить о сыне. Но он так и не знал, летит ли сын вместе с ним или остался под облаками.
— Командир!
Он оглянулся — у его кресла стояла Вика. Задумавшись, он не видел, как она вошла в кабину. После взлета она принесла пилотам их черный кофе.
— Пожалуйста. — Вика подала ему чашку, наклонилась и сказала негромко: — Они здесь.
— Кто?