— Почти все, — ответила она. — Разве что, может быть, кроме Чазза. Но вы с ним скоро познакомитесь. О, как они вам обрадуются! — Она замолчала, будто внезапно что-то вспомнив. — Вот только старый Гарфф… не уверена, что ему это понравится.
— Ты давно здесь живешь? — продолжал расспрашивать Рузвельт.
— То есть как? Всегда. — Похоже, ее удивил глупый вопрос.
— Где твои родители?
— Кто такие родители?
— Люди, которые тебя воспитали, научили говорить, так красиво одеваться?
— Ну… это странная мысль, Питер! Разве кому-то надо учиться говорить, так же как Арнку плести свои сети над Темными Местами? — Она коснулась мягкой складки своего одеяния. — А одежду, естественно, сделал мне Арнк. — Она посмотрела на нейлоновый костюм Рузвельта, тронула меня за рукав. — Надо будет показать ему работу ваших ткачей, для него сделать подобное будет непросто.
Она рассмеялась, явно довольная своей идеей.
— Здесь больше нет других людей — таких, как ты и мы? — настаивал Рузвельт.
— Но вы ведь не такие же! — рассмеялась Иронель. — Вы выше меня, и у вас короткие волосы, широкие плечи и плоская грудь — не как у меня.
Она коснулась собственного тела, провела рукой по стройной талии, словно пытаясь ощутить разницу кончиками пальцев.
— Мы мужчины, — с легкой улыбкой ответил Рузвельт. — Ты женщина. Здесь есть другие люди, не важно, какого пола?
Похоже, вопрос ее озадачил.
— Нет, никого, — сказала она.
— Что ты ешь? Как ты согреваешься зимой?
— Ну… Чазз приносит мне корни из-под земли, а Ронизпел знает, где раньше всего созревают виноград и дыни. А когда земля становится белой, я живу в доме, и Арнк затягивает окна своей лучшей тканью, чтобы не пропустить внутрь холод.
Вроделикс заскулил, и пока девушка его успокаивала, Рузвельт подошел ближе ко мне.
— И мы должны поверить, что это бедное дитя природы живет тут совсем одна, как она утверждает? Может ли такое быть?
— Похоже на то. По каким-то причинам Пустошь оставила нетронутым этот клочок земли, который вы назвали глазом бури. Но именно в самом центре урагана царит абсолютное спокойствие.
Вернулась улыбающаяся Иронель.
— Пойдем, — сказала она. — Я покажу вам свои игрушки!
Она повела нас по мощеной дорожке между ухоженными клумбами, где среди роз и ромашек росли черные и золотистые грибы. Мы прошли под арку через зал с покрытым мозаичной плиткой полом и поднялись по лестнице в широкий полутемный коридор, перегороженный в двадцати футах впереди обрушившейся кирпичной кладкой, но оставшаяся его часть была чисто подметена. Девушка открыла дверь в комнату с толстым черным ковром и высокими окнами без стекол, с занавесками из того же полупрозрачного материала, что и ее одежда. Посреди комнаты стояла высокая кровать с белым шелковым балдахином, украшенная вышитым золотой нитью цветочным орнаментом. Иронель присела возле большого сундука с резной крышкой и, открыв ее, достала рулон алой ткани.
— Красиво, правда? — сказала она, оборачивая ткань вокруг себя.
Я вынужден был признать, что действительно красиво. Достав шкатулку поменьше, она высыпала на ковер золотые монеты. Я присел, чтобы их собрать, и обнаружил, что ковер на самом деле представляет собой слой мха, мягкий и ровный, словно черный бархат.
— А вот еще! — Она разбросала среди монет драгоценные камни, сверкнувшие, словно горячие угли.
— А вот мое самое дорогое сокровище! — сказала она, высыпая на мох разноцветные раковины, и рассмеялась. — А теперь нужно их рассортировать и убрать. Отличная игра, верно?
Рузвельт поднял большой граненый рубин с вырезом на одной из вершин.
— Где ты это взяла? — хрипло спросил он, сверля ее взглядом.
Похоже, она даже не заметила внезапной перемены в его поведении.
— В Прекрасном Месте. Там еще много таких, но этот больше всего мне нравится.