— Корабль, да, — залопотал он. — Давно, очень давно бедный Срэт видел такой корабль, прекрасный и могучий, подобный королеве пчел. Но то было давно — очень, очень давно!
— Три года, — сказал я. — На планете далеко отсюда — в Рукаве.
— Нет, Хозяин! Сорок лет! Сорок лет прошло с тех пор, как бедному Срэту показалась великая королева. Далеко, далеко в Приграничье…
Срэт замялся, будто сказав лишнего, и я подбодрил его пинком.
— Бедный Срэт остался изгнанником, — заныл он. — Далеко, так далеко от материнского лона — от черных, колышущихся глубин Х’иак…
— Х’иак? Ее увезли туда?
— Плачь о великой Х’иак, хозяин! — возопил гном. — Плачь о памяти бедного Срэта! Плачь о том, что было когда-то и чему не бывать вовеки…
Прислушиваясь к нытью, плачу и жалобам, я понемногу начал понимать. Одинокий мир на расстоянии сотен световых лет от сердца Галактики, где она сияет в ночном небе звездным шатром; солнце, обреченное вспыхнуть новой; побег в пространство; годы — десятилетия — века неприкаянных странствий. Посадка на одной из планет иерархии Риш, мелкая юридическая неувязка — и сорок лет рабства. К концу истории я сидел на скамье у стены выжатый как лимон. Мне было холодно; впервые за три года я ничего не чувствовал — совсем ничего. Сколько ни пинай несчастного беспризорника, леди Рейр не вернуть. Я искал ответов, и вот, сижу с пустыми руками.
— Хозяин? — В голосе гнома послышался вопрос. — Хозяин тоже вызвал ужасный гнев других?
— Да… Можно и так сказать. Используют в качестве морской свинки… — Я прикусил язык. Время трепаться на эту тему с первым встречным еще не пришло.
— Хозяин — бедный Срэт расскажет хозяину про этих ришианцев! Расскажет много полезного! Хозяину будет с ними легче говорить.
— Боюсь, ты немного опоздал. Я уже успел высказаться, но Хьюмекою не показалось…
— Нет, хозяин! — Гном подобрался ближе. — Послушай бедного Срэта, хозяин: жалости ришианцы не знают. Деловая этика — совсем другое…
Когда за мной пришли, я спал. Четыре охранника со знакомыми символами на раковинах провели меня в круглое помещение, где за столом под яркой лампой сидел единственный ришианец. Может, Хьюмекой, может, кто-нибудь еще. Другой присел у стены за моей спиной. Агассийского консула нигде не было видно.
— Что вы можете предложить в обмен на собственную свободу? — спросил в лоб главный ришианец.
Я лихорадочно припоминал слова бедного Срэта; что он там говорил об этой породе?..
— Ничего, — ответил я.
— Ничего? За вашу жизнь?
— Жизнь принадлежит мне. Отнять ее — простое ограбление.
— Мы не отнимем жизнь. Только свободу.
— Грабеж есть грабеж. Жизнь моя, не ваша.
Уши опять зачесались; оппонентам, судя по всему, пришлось обсудить мою позицию. На столе блеснули два стерженька, белый и красный. Хьюмекой протянул мне белый:
— Возьмите этот символ великодушия нашего народа. Возьмите и покиньте Риш немедленно.
Чувствуя, как на лбу выступает пот, я покачал головой.
— Жизнь и свободу я забираю — они мои. Принимаю их по праву, а в дарах не нуждаюсь.
— Вы отвергаете милосердие иерархии? — Синтетический голос Хьюмекоя взлетел до максимума.
— Я желаю только вернуть свое.
Беззвучно переговорив с коллегой, Хьюмекой вернул стерженек на стол.
— Хорошо. Идите, капитан Дейнджер. Вы свободны.
— А моя команда?