Буняк внимательно слушал.
— Как и другие звездолеты первого поколения, наш корабль не предназначался для посадки. На борту имелся десантный бот — одноместная ракета с ограниченными ресурсами. Как и предусматривалось программой полета, мой товарищ занял место в кабине бота, и мы расстались. Как вскоре выяснилось — навсегда.
Что-то в лице Буняка изменилось.
— Вероятно, вы догадались, что бот потерпел аварию. Но человек уцелел. Он проводил запланированные исследования и передавал мне их результаты. Когда поток информации пошел на убыль и когда окончательно выяснилось, что бот отремонтировать невозможно, мы попрощались, и я стартовал к Земле.
— А он…
— Да, — кивнул Чернов. — Помочь ему я все равно не мог. И нам обоим казалось, что это очень важно — доставить на Землю информацию о биосфере планеты. Да, это было самое важное.
Буняк ничего не сказал.
— Мы служили Земле, — продолжал Чернов. — Мне было нелегко, но поступить иначе я не мог. Сейчас, находясь среди людей, которых эта информация вряд ли интересует, я смотрю на все по-другому. Но тогда нам казалось, что это единственное решение.
Буняк молчал.
— Теперь я смотрю на все по-другому, — повторил Чернов. — Вполне возможно, он уже тогда понимал, что так будет. Просто притворялся ради меня. И то, что я его бросил…
— Не надо, — сказал Буняк. — Вам было труднее. Он был обречен, вы были бессильны.
Чернов не ответил. Он смотрел в окно, в просвет между деревьями.
— Тем, кто бессилен, труднее, — повторил Буняк. — Мы тоже бессильны.
Над далекими куполами стояло небо. Голубое небо-убийца.
— Нет, я не согласен, — сказал наконец Чернов. — Я все понял, но я не согласен. Действительно, человечество нам ничем не обязано. Для Земли мой товарищ — один из миллиардов. Пусть так. Но ведь были другие.
— Кто?
— Разве мало выдающихся людей жило на Земле во все эпохи? — сказал Чернов. — Людей, без которых ваш мир был бы иным? Без которых он был бы гораздо хуже, чем сейчас?..
— Не забывайте о возрастном пределе, — предупредил Буняк. — Не старше тридцати лет.
— Все равно. Лермонтов, Галуа… Таких очень много.
— Да, — согласился Буняк. — В этом вся сложность.
— Нет, — сказал Чернов. — Все равно их можно перечислить по пальцам. Дело не в количестве. Но вы… Вы… — Чернов запнулся, нужное слово было, но он не сразу смог его произнести. — Вы ничего не помните!..
Буняк не ответил. Некоторое время он неподвижно сидел на фоне далекого неба, и в его глазах была усталость. Потом он встал.
— Да, мы ничего не помним, — сказал он. — Пойдемте.
Через четверть часа они стояли на узкой площадке, на вершине ажурной башни над сплошным океаном листвы. Каким образом они здесь оказались, Чернов не понимал — потерял ориентацию. Помнил только, как они выходили из здания института, потом долго куда-то шли по улице, похожей на парк, потом поднимались по высокой винтовой лестнице.
Под ними до самого горизонта простиралось зеленое море. Кое-где, как айсберги, торчали глыбы домов. Над городом было много ветра и воздуха, по верхушкам деревьев бежали волны. Тонкая труба треугольного сечения уходила вдаль. Вдоль трубы на них надвигалось что-то стремительное, беззвучное.
— Монор, — объяснил Буняк. — Монорельс. Теперь это у нас основной общественный транспорт.
Вытянутый вагон прошелестел мимо, не замедлив хода, оставив после себя угасающий порыв ветра.
— Куда мы поедем? — спросил Чернов.
— Все равно, — усмехнулся Буняк. — По-моему, это безразлично.
Новый вагон плавно затормозил у площадки. Его стенка исчезла, они перешли внутрь. Вагон тронулся и понесся над зеленой равниной. Паутина путей блестела над городом, среди белых островов зданий.