Она сделала неустойчивый и неуверенный шаг вперёд, не отпуская стены, и покосилась на толстые прутья решётки. Её особый сплав блокировал всю её магию, как будто одного ошейника, который на неё нацепили первым делом, было недостаточно. Магичка со всхлипом рванула толстое кольцо, сдавившее глотку, но безрезультатно. Его стальные пластины, усеянные со внутренней стороны, казалось, шипами, жестоко царапали её кожу. Какая уж тут попытка к бегству… Без браслета она была ни на что не способна. Это Дита или Радигост, да кто угодно из их совета, умели колдовать без помощи своего талисмана, а иногда произнося заклинания не вслух, только мысленно. Она даже пробовать не стала, потому что не ощущала рядом близости ни с одним источником Первоначала, из которого могла бы хотя попытаться почерпнуть силу.
Она прошла вдоль стены негнущимися ногами и уставилась в окно, через которое неумолимо лил тусклый лунный свет. Свобода была так близко, но одновременно и так далеко, отделённая от неё лишь слегка проржавевшей решёткой. Она бы хотела её выломать, возможно, у неё бы и хватило на эти силы, однако она даже дотянуться до неё не сможет. В доказательство самой себе, Иветта протянула руки к окну и лишь протащила их по стене. Она подпрыгнула, но задела только холодный камень камеры, доламывая последний ноготь.
Сдавленно вскрикнув, Иветта пнула стену и повалилась назад, встречаясь лопатками с влажным полом, и охнула. Она была так слаба, она так замёрзла, и ощущение приближения скорого конца благодаря этому становилось более явным с каждым днём, что она здесь проводила.
Перевернувшись набок, она подтянула ноги к груди, сжавшись в комок, чтобы хоть как-то сохранить тепло внутри тела. Всё, что ей оставалось, — пялиться в вечную тьму, подсвеченную иногда дневным светом, но недостаточным для того, чтобы ощутить, что солнце по-прежнему светило, совсем рядом, снаружи. Дневной свет, чуть проникавший в её камеру, был и проклятием. Он освещал её сбитые колени, гематомы на руках и бёдрах, кровоподтёки на животе и синие пятна на груди. Всю одежду отобрали, оставив ей выбор: либо совсем без ничего, либо тюремная роба. Но в том мешке, что выдали Иветте, она не чувствовала особой разницы, даже если бы выбрала остаться голышом. Роба была коротка и воняла чужим потом и страданиями, она едва прикрывала её тело и никак не спасала от холода.
Взгляд упал на корку чёрствого хлеба. Её завтрак и ужин на сегодня. Хотелось плакать. Хотелось выть. Только все звуки давно вышли из неё, ещё на первой неделе. Сейчас её поглощало полнейшее безмолвие, в котором она могла найти утешение. Казалось, что плач и крики оставляли малюсенький проблеск надежды. Молчание же давало понять, что её удел был неизменен, что никто за ней не придёт и никто не спасёт. Это странно утешало. Это давало шанс к смирению. Хуже не будет, это было верно.
Вначале она плакала. Она кричала, надеясь, что это хоть как-то поможет ей переносить боль. Она кричала, переходя на животные вопли, кричала, задыхаясь, особенно когда приходили они. Их удары были невыносимы, они превратили всё её тело в одну сплошную рану, которая и вовсе никогда не заживёт, даже если она выберется отсюда. Они били её по всему живому, с наслаждением, со смехом, плевали ей в лицо и вырывали волосы. Вот в такие моменты она мечтала о смерти. Кричала, чтобы они убили её. Но в завершение они швыряли её головой в стену камеры, отчего на многие дни она переставала ориентироваться в пространстве и хорошо слышать, и уходили, продолжая посмеиваться и упиваться её унижением.
Они возвращались, и она кричала. Молила о гибели. Того, от чего она спаслась тогда в коридоре, они не делали, однако это не успокаивало. Сейчас, если бы кто-то из них осмелился тронуть единственное, что осталось незапятнанным, если бы кто-то посягнул на её честь, она бы промолчала. Уже три дня она молчала, потому что ей помогло то самое смирение. Истязания она переносила беззвучно, привыкая и смиряясь с ними, и это её спасало. Смирение помогало не сойти с ума. Оставаясь мёртвой под их ударами, пустой и тихой, Иветта переставала чувствовать боль. Пусть не душевную, только физическую, но это было победой. Её маленькой первой победой.
Она услышала скрип железной двери в коридоре и шаги, но не прервала своего созерцания стены. Когда отворилась дверь в камеру, Иветта закрыла глаза, сомкнув руки крестом на груди — удары по ней были самыми болезненными. Но визитёр долгое время стоял у решётки, постукивая ключами по её прутьям. Так долго, что Иветта решилась открыть глаза и увидела мутный блеск капитанской подвески в свете луны.
— Вставай, отродье. У меня для тебя новость. — проговорил капитан Радим и направился к ней.
Иветта скосила глаза на решётку, которую он оставил открытой. Надежда, словно феникс, восстала из пепла, озаряя её ослабленное сознание.
— Слышала меня, отродье?
Магичка села, отползая от капитана к стене, и попыталась встать, только ничего не чувствовавшие ноги ей отказали. Радим молниеносно оказался рядом с ней и рванул за ворот робы, поднимая её в воздух, как тростинку.
— Странно, что ты не выцарапываешь палочки на камне, служившие бы для тебя отсчётом дней, которые ты тут проторчала. Это полезно, знаешь ли. Помогает подготовиться к концу, — проговорил он, останавливая своё лицо в каком-то миллиметре от её. — Что? Без своих побрякушек, греховных одежд, субботних ванн и эликсиров ты не такая уж и красотка, правда? Да от тебя воняет дохлой скотиной!
Он разжал ладонь, и Иветта сползла по стене на пол, вновь прикрывая глаза. Но удара не последовало.
— Мало того, что ты убила человека, так ещё и использовала чёрную магию, — произнёс капитан Радим и присел на корточки, всматриваясь в её лицо. — Наконец-то я получил разрешение от Церкви на твою казнь. Здорово, да?
Он вдруг вцепился рукой в её волосы, рванул и заставил поднять голову.
— Отродье, которое даже женщиной не назовёшь, — процедил он, скользя по ней глазами. — Вы думали, что чем-то отличаетесь от Ковена? Считали себя элитой, а?
Она промолчала, продолжая держать глаза закрытыми.
— На меня смотри, тварь! — костяшки кулака пришлись по челюсти, высекая искры из голодного мозга.
Сглотнув вскрик, Иветта поглядела в испорченное шрамом лицо.
— Вы такие же ведьмы, просто чуть-чуть красивее. Но, убери у вас все ваши волшебные штучки, вы становитесь не более чем кусками плоти и крови, такими же, как и простые люди. Как честные, обычные женщины, что добывают для вас хлеб и мясо с полей и скотобоен, пока вы сидите в своих роскошных палатах и занимаетесь колдовством и блудом, — ещё один удар, задевший ухо. — Но вы не женщины. Вы — демоны, суккубы, жалкое подобие человека, прячущее своё истинное лицо под прекрасной наружностью и тщеславием. Думаешь, ты защитила себя в тот день? Лучше бы ты молчала тогда, как сейчас. Сберегла бы свою жизнь. И не пришлось бы терпеть это.
Его твёрдая рука обожгла щёку, и Иветта почувствовала во рту привкус крови.
— И это.
Голос был спокойным, но не удары. Она вдруг поняла, что ослепла на один глаз, который просто не смогла раскрыть. Из-за того, что он, наверное, уже опух до предела, или из-за крови, вытекшей из свежей раны на лбу.
— Твоя гибель, — продолжил Радим, остановившись. — станет первой в череде позорных смертей твоих дружков-магов. Уж я позабочусь о том, чтобы на казнь пришёл весь город. Я заставлю смотреть на твои муки весь ваш чародейский сброд, и твоя белокурая защитница будет стоять в первом ряду, пока от тебя будут отделять куски. Пока ты будешь умирать, теряя конечности и жизнь.
Здоровый глаз упёрся в лицо капитану, увлажнившись и расширившись.
— О, да, — протянул Радим, привлекая её за волосы ближе к себе. — Четвертование. Кое-что новенькое… Смирение, отродье. Тебе нужно было продемонстрировать его чуть раньше. Перетерпеть боль и унижение, но сохранить жизнь и остатки достоинства. Ну а теперь… Ты умрёшь.
Последние слова, брошенные почти что ласковым полушёпотом, он завершил самой сильной оплеухой, от которой голова магички дёрнулась назад, но она сжалась всем существом, задавив порыв закричать. Только не так. Только не сейчас.
Снова уставившись одним глазом на капитана, она увидела его улыбку, ровный ряд желтоватых зубов. Ей вспомнилась Дита, уговаривавшая Радигоста пойти войной на Лека Августа. Если Иветта выживет, она будет первой в очереди на убийства людей. Она будет смотреть на их горящие города и смеяться.
То, что маги — отдельный народ, раса, более совершенная, чем человеческая, было всегда вечной и неоспоримой истиной. Просто она слишком поздно это осознала. Но у неё всё ещё был шанс спастись.