— Единственное, что я скажу: возьми кровь. Привези её в Грэтиэн. А там… а там ты уже узнаешь, какое решение принять.
— А говоришь, что ты не советчик, — грустно улыбнулся Лиам. — Возвращайся в зал, красотка. Пока я опять не вспылил.
Она хотела вновь остановить его, но руки словно налились свинцом, а язык прирос к нёбу, так что она просто смотрела, как он скрывается обратно под сводами галереи, гадая, что ей же подсказывали её чувства по отношению к нему.
Но и сердце, и разум предательски молчали, голосуя за возвращение к танцам и элю.
Ему не пришлось выбивать дверь. Она открыла её, едва услышав шаги, и заволокла его в комнату, запирая дверь на засов. У него в руках была бутылка, с глухим треском разбившаяся о пол, когда он выпустил её из обмякших пальцев. Всё потому, что Лета не позволяла себе думать — как тогда, в Аш-Красте. Всё потому, что она толкнула его спиной в стену, вызывая изумлённый вздох. Всё потому, что она врала, когда заявляла в своей уверенности в том, что он был жив. Дальше она не пошла, отстранившись и проведя ладонью вниз по его животу, отчего его взгляд начал темнеть, а дыхание потяжелело. Она сомневалась, что он не погиб в этой битве. Размышления о том, что она могла больше никогда его не встретить, накладывали свой отпечаток на каждое движение и прикосновение к его телу, и Конор чувствовал это.
Они врали друг другу. И это было лучшее, что они могли. Незачем было честным словам разрушать построенную ими долину взаимных упрёков, ругни и злости, приведшую их к тому, что они имели сейчас. Правда и откровенные разговоры были хороши, но они понимали друг друга и без них, навечно связанные этим диким желанием и чем-то ещё, о чём Лета страшилась пока думать. Ложь была предпочтительнее. За ней они могли скрыть истину, из-за которой она впустила сегодня Конора в свою комнату. Ложь помогла бы им завтрашним утром сделать вид, будто ничего не произошло.
Он оторвался от стены, когда она убрала руку с его живота, но лишь затем, чтобы скользнуть ладонями по её предплечьям и притянуть к себе. Перевернув её кисти, он посмотрел на белесые шрамы на руках.
— Покажи мне.
Она развернулась к нему спиной, но так и не успела добраться до сдавившего её талию корсета. Пальцы Конора ловко расправились со шнуровкой, от чего ей подумалось, что ему такое было явно не впервой, и корсет сполз по её ногам на пол. Она заметила, что дышать стало значительно легче. Оттянув край рубашки, она обнажила спину, и Конор отбросил копну её волос вперёд.
Его палец провёл по следу шрама на плече.
— Есть ещё?
Она повернулась к нему, раскрывая рубаху. Он медленно исследовал гладкий шрам над ключицей. Она вздрогнула, когда он наклонился, чтобы коснуться его губами. Рубашка мягко скользнула на пол, а его руки — к её животу, натыкаясь рваный след раны. Она стояла перед ним, нагая по пояс, и её сердце глухо стучало прямо в его ладонь, которая замерла на похолодевшей груди. Она растеряла всю свою смелость и стыдилась и этого, и своего тела, скованно сжимаясь перед Конором.
Его ладонь нашла её рёбра, также отмеченные буграми былых сражений. Он застыл на какое-то время, уперев нечитаемый взгляд в её глаза, и только тонкий, выработанный годами в Кривом Роге слух позволил ей услышать в наступившей тишине загнанное дыхание, которое ему почти удалось скрыть. Проверяя свою догадку, она положила ладонь на его грудь, убеждаясь в её участившихся подъёмах, а в следующий миг оказалась вжата в стену и не сдержала сдавленного стона от того, какой холодной она была.
Конор стянул с себя тунику, и теперь его шрамы скользили под её пальцами, все они, даже те, которых она не замечала и открывала только сейчас, пока он пытался снять с неё брюки. Оставшись абсолютно без одежды, она подчинилась внезапному порыву и прижалась к нему бёдрами, вонзая зубы в тонкую кожу на шее.
— Змейка… — сдавленно выдохнул он в её волосы и ответно качнул тазом.
Подхватив ее тело вверх, он направился к кровати. Она обвила ногами его талию, словно боялась, что он выпустит её, но у Конора вряд ли возникли бы сейчас такие мысли.
Бросив её на кровать, он метнул взгляд в сторону двери, и Лете показалось, что любой, кто посмеет в неё постучаться, будет обречён на особо мучительную смерть. Его глаза вернулись к ней и вновь потемнели, приходясь по всем изгибам её тела.
Большой палец прочертил линию точно по шраму на голени, там, где когда-то вместо кости и плоти было лишь месиво. Этот шрам она ненавидела, он был уродлив, извилист и противно шероховат на ощупь, несмотря на все старания того, кто лечил её ногу. Но более того, она не выносила его из-за воспоминаний, следом которых он был.
Горячий язык скользнул вдоль ненавистного шрама, а руки сжали её бёдра до терпкой боли. Лета со стоном уронила голову, испытывая странные, не совсем знакомые чувства, иголками тыкавшие её пальцы и разливавшие по венам пламя жарче, чем в аду.
Избавившись от штанов, Конор навис над ней и приподнял бровь, вынуждая Лету самой поддаться ему навстречу. Он не торопился, даже в такие минуты, не справляясь с желанием подразнить её, и она со злым вздохом потянула его лицо к себе, впиваясь губами в проступившую на нём усмешку. Войдя в неё, он не сдержал свой первый стон, потонувший в её крике, и тут дошёл до своего предела. Он перешагнул эту черту без колебаний, накрывая её лицо поцелуями и становясь другим — открытым ей полностью, обнажённым и телом, и нутром, холодным и одновременно горячим, безжалостным, но ласковым, не прятавший себя больше за стеной, слепленной из насмешки, цинизма и презрения.
Он остервенело вбивал её в тонкий матрас кровати, затем захотел её у окна, жадно касаясь лица и тела, прерывисто дыша, глядя на неё мутно и почти что затравленно. Он имел её яростно и нежно, медленно и быстро, не возражая, когда она перекатила его на спину, усаживаясь сверху и выгибаясь, позволяя свету близкого месяца залить её всю.
Ему было мало её, потому что скорый призрак утра грозил вот-вот застигнуть их, прицелившись первыми полосами зарева в небе. Конор оставлял под её кожей шрамы, невидимые, но вечные, сладкие сейчас, горькие потом, и был не в силах предвидеть, какие следы оставит эта ночь ему самому, кроме рваных воспоминаний.
Всё меркло, тонуло, крутилось в её срывавшихся стонах. Мысли о том, что будет после и какие слова он найдёт, чтобы вновь закрыться перед полукровкой, казались ему ничтожными, пока он был здесь, пока шептал проклятия вперемешку с её именем, с настоящим именем, а не тем излюбленным прозвищем, сходил с ума под ней и на ней. Пытаясь запомнить каждый участок её тела, он всё равно думал о том, что станет завтра говорить. Всё это было слишком сложно — её обжигающие глаза цвета золота, сковавшие его тугой плетью в вечный страшный кокон, её искусанные до крови губы, её тонкий, уносивший сознание в бездну запах, хриплые жаркие вздохи над его ухом…
Слишком сложно. Он бы просил богов, если б умел, чтобы злой рассвет никогда не настал, чтобы ему не пришлось снова лгать — ей и самому себе.
Глава 31
Феникс
Кажется, она снова потеряла сознание. Сколько прошло часов, она не понимала. Может быть, прошло несколько дней?
Иветта со стоном выбралась из лежачего положения, вставая на ватные озябшие ноги, давно превратившиеся в две огромные ледышки, и упёрлась рукой в стену, чтобы удержать равновесие. Босые ступни уже не чувствовали холода и сырости её темницы. Обнажённые плечи и руки также оставались безразличны к морозу, тянувшемуся по полу, как коварная смертоносная змея. Но, в отличие от обычной змеи, которая кусала, только когда чувствовала угрозу, холод жрал её постоянно. И лишь клацавшие друг о друга зубы давали девушке понять, что она была всё ещё жива.
Камера, в которой её держали, не была обычной, такой, как в какой-нибудь тюрьме в Велиграде или в тех же казематах для преступников на окраине Тиссофа. Эти помещения в подземелье Васильковой Обители, насквозь пропитанные одиночеством, тьмой и стужей, предназначались для временного содержания магических преступников. Чародеев, как и она сама. Временных, потому что, в зависимости от решения суда, заключённого в дальнейшем могли казнить, отправить на работы в Остропик, в Ардейнард, или же посадить в Сэт`ар Дарос на Скалистых островах, по соседству с Катэлем. Конечно, последнее практиковалось реже всего, как и первое, да и не так много преступлений совершалось магами. У кого бы хватило ума пойти против закона, зная, насколько бывала справедлива и сурова кара совета Сапфирового Оплота?
Но что-то подсказывало Иветте, что в Остропик её не повезут. И на Скалистые острова тоже.