— И взамен заключил туда других. Моих сыновей. Не воевавших с тобой сыновей. Веривших, что ты хочешь мира. Ты стрелял в них из лука, который получил от меня. И даже тогда я молчала. Когда ты построил свой Золотой век, полный лжи, как все, к чему ты прикасаешься. Я молчала и верила — что это тебе предназначено было стать Владыкой, стрелять из лука Неба… И только сегодня я спросила себя — не я ли впихнула тебе в руки твое предназначение?
Молчит сад, только сладко пахнут яблоки. Ветер овевает беззащитную спину пастушка-Владыки. Спину лучника, в которую так и нацелена стрела… или даже — несколько?
И не знаешь — откуда прилетит, роковая.
— Что ты сделаешь? — спросил я тогда. — Откроешь Тартар? Поднимешь своих детей на восстание, породишь чудовищ? Свергнешь меня?
— Отойду в сторону.
Фраза упала не шелухой — кованным бронзовым лезвием на кожу. Блеснули зеленью глаза матери-Геи.
«Я знаю, что грозит тебе и твоему трону… дворцу… Олимпу. Я знаю куда больше, чем знаешь ты — кого называют вездесущим. Не знаю только — не ошиблась ли я, отдавая лук Урана в твои руки. Поэтому я принесла тебе подарок, Кронид. Этот плод — чтобы ты помнил, чем оборачиваются слова, которые не держишь. Чтобы ты помнил о подарках, которые можно дарить и отнимать».
Кажется, она добавила еще что-то. Прежде чем ушла — гораздо тише, чем Метида, просто растворившись.
«Теперь есть только ты, Кронид. Да еще твоя Ананка».
Ананка молчала из-за плеч, пока я бежал по коридорам дворца. Открывал двери, пороги перепрыгивал.
Может, ей не было дела до пастушка, что когда-то прыгал по кочкам на Крите — а теперь вот так же по своему дворцу скачет. А может — тоже готовила мне подарочек. Из тех, которые можно давать и отнимать.
Я мог бы сразу позвать, но я бежал по коридорам — распугивая слуг, в свою спальню, как будто должен был увидеть собственное изголовье, чтобы окликнуть то, что проросло в кровь и в кожу, стало частью меня…
Позвал, влетев в комнату. Потом еще раз. И еще раз. Изголовье, столик, кресло с брошенным плащом…
Лук Урана не отозвался, покорный воле той, которая выплавила его из себя.
Легкого стрельчатого шлема-невидимки тоже не было видно.
Только невиданный алый плод одиноко лежал на столе — хранил тепло то ли слёз, то ли крови.
====== Монодия. Танат ======
Так. Извиняюсь, что вывалила вот так все сразу подряд... но теперь мой дозор окончен и я наконец пошла писать чего повеселее.
Чудовища не видят снов. Спросите Гипноса, сына Ночи. Спросите его сыновей — десяток тысяч снов-чудовищ на любой вкус. Спросите — и они расскажут вам, что не приходят к своим.
Чудовищам достаточно памяти да прозрений. Еще — видений, порожденных стигийскими туманами, запахом асфоделей да дурманом Лиссы. В них, в этих видениях, будто в воде бездонного колодца плавают фигуры, касания, голоса…
— У чудовищ нет Судьбы.
— Да, сын Ночи. Нет Судьбы — но и им не избежать её…
Тянутся нити. Вяжутся в нерушимый узел. Золотая и железная. Железная и чёрная.
Железная и теплая, огненная.
— Попроси и стану… какой пожелаешь…
— Предназначение.
Нити других могут изменять цвет. Прерываться и раздваиваться. Нити чудовищ всегда однородны. От начала — к концу.
— Предназначение. Мы — орудия Мойр. Не просим. Не выбираем. Только исполняем.
— …потому что никто не попытался? Не быть орудием? Пойти против предназначения?
— Однажды я отбросил свой меч.