— Спасибо… брат, — прошептала сдавленно.
Прежде, чем уйти. Шагнуть куда-то, где шелестит песок под сандалиями и в такт кифаре подпевают волны.
К нему.
К своей кучерявой Ананке, не знаю, как там по имени.
Оставив меня — наедине со своей.
Моя, впрочем, тоже где-то загуляла — голоса из-за плеч не подаёт…
Вернуться на соревнования? На пир? Поднимать чашу, подогревать в очаге холодное пламя долга?
Шлем пришел в руку, как спасение. Невидимкой я поднялся с озера — и в воде больше не отразилось ничего, так, какие-то листья плавали. Невидимкой побрел сперва по саду, потом по горной тропе — просто так, куда глаза глядят…
Как будто закончилось соревнование, но пир никогда не начнется.
Все равно ведь сумею отговориться. Занятостью, царством, бунтом… просто солгу. Хотел бы я посмотреть на того, кто осмелится оспорить мои слова. Впрочем… Зевс так вообще решит, что я за нимфами всю ночь пробегал, могу поспорить — сам он так и сделает.
Что решат остальные — мне тем более наплевать.
Ноги вывели к пещере — темной, средней глубины. От пещеры слышалось ожесточенное чавканье, и неудивительно: неподалеку перед костерком примостился Эвклей и в одиночку сражался с кучей еды и легионом амфор с вином.
Армия противника терпела разгромное поражение.
Козы вот только не хватает, и еды многовато, а так вполне себе — праздник.
Амфору вина я подхватил, не останавливаясь. На ходу снял шлем, бросил Эвклею: «Ты меня не видел» — и прошел себе в пещеру.
— Ну вот, — только и сказал мне вслед жирный распорядитель. — Теперь мне запивки не хватит.
А я что? Я-то как раз на своем месте. Вот бы так… хлебнуть вино из горла раз, другой, вытянуться на волчьих шкурах, вдохнуть дыма от костерка… что еще нужно Аиду Отшельнику?
— Дядя… ой, а я… к тебе. То есть, не гневайся, Владыка…
Задремал, наверное. Или, наверное, вовсе уснул. Удачно уснул — подсуетил бог сна по старой дружбе!
Вот она — медноволосая плясунья, Ананка моя. Крадется в пещеру тихонько-тихонько, шепчет, сбиваясь:
— А я… я везде тебя ищу, а никто не знает, где ты, даже Гермес не знает, только сказал, что твой распорядитель знает, а я спросила у него, а он говорит — «Да в пещере он дрыхнет». Не гневайся… дядя. Владыка.
На такие сны еще и гневаться! Приподнялся на волчьих шкурах, пошарил вокруг — где гиматий? Во сне или не во сне, а приходится соблюдать хотя бы видимость величия.
Хотя какая видимость! Видок — как у пьяницы записного: хитон перекосился, в волосах травы из изголовья полно, вместо гиматия то амфора, то шлем подворачивается… А вот сновидение пришло как должно. Как полагается — укутанное с ног до головы, только медная прядь высовывается из-под капюшона да кончик любопытного носика.
Глаза она прячет — не осмеливается взглянуть на мятое величие.
— Подойди. Можешь смотреть.
Как, спрашивается, нужно разговаривать с собственным сновидением? Аэды — те, может, вернее сказали бы, а мне как-то ничего не воображается. Сижу на шкурах. Смотрю снизу вверх на закутанную в плащ дочь Деметры Плодоносной, мою будущую невестку, Кору… и в глаза — огненно-бронзовым маревом наотмашь. Каскадом волос, танцем, песней, улыбкой — из памяти.
И хихиканье — почему-то кажется, что торжествующее — Прях. А вслед за этим осознание: я не удержусь.
Она станет женой Ареса. Но быть с ней рядом, в одном дворце — да что там, на одном Олимпе — это будет слишком для меня, и однажды я не стерплю, дам себе волю, отберу у сына то, что сам ему и вручил сегодня — может, на час, но отберу, чтобы хотя бы час владеть чем-то, чем мне нужно по-настоящему…
И тогда все закончится. Перестанет рокотать отдаленное «Будет, будет, будет» в висках.
Арес никогда не простит мне — и меня свергнет сын.