— Так уж и не напяливаете? — хохотнул я.
— Нет! — гаркнул капитан.
— Ладно, — сказал я, — давайте без эмоций. Будь по-вашему. Но я все равно считаю, что предупреждать людей справедливо. Чтобы они остерегались.
— Остерегались! — возопил капитан. — Чего им остерегаться?
— Того, что под маской, — сказал я. — Вот это несправедливо.
— А ну-ка, снимай эту чертовщину! — гневно приказал капитан.
— Я отказываюсь, — ответил я.
— Ничего, разберемся, — сказал он.
— Освободите меня, — заявил я. — Вы не имеете права меня задерживать. Я могу носить маску, сколько мне заблагорассудится. Я никому не причиняю вреда и не провоцирую беспорядков. На каком основании я здесь нахожусь?
Капитан полиции призадумался.
— На каком? — допытывался я. — Что? Дара речи лишились?
— Вам придется поговорить с нашим полицейским психиатром, — торжественно изрек капитан. — Потом можете идти.
— Я сам поговорю с ребенком, — сказал я. — Приведите его ко мне.
— Это вы к нему пойдете, — вскричал капитан, — наверх!
«Что ж, наверх так наверх», — посмеивался я под своей изысканной серой маской. Дверь отворилась как раз в тот момент, когда психиатр вешал трубку, и мы расселись по своим местам. Это был полицейский психиатр. Вы понимаете, ЧТО это означает. Потрепанный самодовольный горлопан-недоучка, вышибленный из колледжа, все образование которого сводилось к чтению Фрейда в популярном изложении. А все остальное он почерпнул из грошовых синеньких книжечек и вычитал из «Эсквайра».
— Минуточку внимания, — сказал я.
Психиатр и полисмен напряглись.
Я пошарил в своей коробочке, извлек оттуда свеженькую розовую маску с улыбочкой, сбросил серую маску и надел новую.
— Вот так-то лучше, — заверил я.
Психиатр опешил.
— Итак, — начал он.
— Это ужасное недоразумение, ошибка, — сказал я. — Мне просто нравится носить маски, и никто, кажется, этого не понимает. Но вы-то, конечно, понимаете? Я не опасен. Можете установить за мной наблюдение, если хотите, но я не опасен. Я воевал, и с моим лицом случилось страшное происшествие. Вы-то понимаете? Я попросту не могу открыто смотреть на окружающий мир.
— Понимаю, — подтвердил психиатр.
— Вот я ношу эту маску, а этот полисмен меня задержал. Он, сдается мне, не понимает…
Полисмен изумился.
— Я ничего не знал о вашем лице… — промямлил он.
— А вам следовало бы догадаться, что тут что-то не так, иначе с какой стати мне понадобилось носить фальшивую личину, — сказал я, улыбаясь им обоим приклеенной чудесной и лучезарной улыбкой. Я видел, как маска освещает и заливает их физиономии невероятным свечением, словно фонарик. Очаровательно сверкали зубы, горели глаза, чувственно вздувались ноздри, вырисовывались брови, розовая кожа излучала здоровье, жизненную силу и дружелюбие. Я заметил, как дернулись мышцы на щеке у психиатра, и он наконец заулыбался.
— Понимаю, — проговорил он.
— Позднее, — заметил я, — я смогу избавиться от масок, но сейчас, во время реабилитации, я просто не могу без них обойтись. Я отец шестерых детей. У меня замечательная жена, которая души во мне не чает, и я не могу позволить, чтобы она видела мое лицо — все в язвах, шрамах и рубцах.
Психиатр поморщился. На него падал свет маски; полицейский перестал ерзать и сидел подавленный и обескураженный.