«Ты — никто, Белая Хризантема. Меньше, чем ноль».
— Смеешься?! — шипит ниронка.
Ее лицо близко-близко, Альдис чувствует горячее дыхание на своей щеке.
— Я вгоню тебе этот смех обратно в глотку! Хитоми, сделай ей больно!
— Я не умею пытать. Только убивать.
— Нанами!
— Томико-сан, я не умею. — Вид у Нанами несчастный. Из всех четверых она больше всех сочувствует Альдис. Хитоми все равно, Риоко довольно щурится с каждым ударом сюзерена, и вид у нее, как у кошки, объевшейся сметаной. Да, Риоко нравится происходящее, хотя сама она и не участвует.
А вот Нанами переживает.
— Лучше попроси у Томо-сан прощения, — советует она.
«Ни за что!»
Разговаривать с Томико, реветь и просить прощения в ответ на ее побои? Не много ли чести для такого ничтожества?
— Хитоми, сломай ей палец.
— Нет! — кричит Риоко.
— Что?
Майнор Дома Белой Хризантемы в ярости, страшной ярости. Готова вспыхнуть от малейшей искры, как сухой трут в летнюю жару. Уронен авторитет, задета гордость, и никак не получается выбить из обидчицы компенсацию.
Почти две недели Томико не может сломить упрямую свандку, а проигрывать достойно или отступать Накамура не умеет.
— Ты хочешь оспорить решение своего сюзерена?
«Ну, давайте, подеритесь, — мысленно подзуживает их Альдис. — Сожрите друг друга!»
— Ни в коем случае. Просто есть другой способ, безопасный.
— Другой?
— Да. — Риоко подходит к пленнице и аккуратно, почти нежно кладет пальцы чуть повыше колена… нажимает…
Альдис рвется вперед с такой силой, что, не отпусти Хитоми ее руку, она неизбежно сломала бы себе запястье. Вылетевший птицей из груди крик превращается в хрип. Весь мир сжимается до одной крошечной, пульсирующей точки, наполненной невероятной, невозможной болью. Боль поглощает все, пожирает сам воздух. Альдис пытается вдохнуть, но внутри что-то сжалось, одеревенело, скрутилось в узел, и воздуху нет места в этом мире боли…
Она падает на пол, открывая рот, точно рыба, выброшенная штормом на берег. Несколько безумных, невероятных секунд кажется, что она прямо сейчас и умрет здесь, умрет глупо, нелепо, не окончив начатого, не совершив ничего, достойного внимания и памяти.
Перехватившая горло змея ослабляет свои гибельные объятия. Становится ясно: еще не время.
Она еще дышит, еще не время умирать. Значит, надо терпеть.
— Кажется, я перестаралась, — встревоженный голос над головой. — Давно так не делала.
— Она все еще не ревет.
— Это от шока. Я слишком сильно сжала. Так можно повредить нервы.
Мир вокруг становится размытым, нечетким. Альдис закрывает глаза.
— Ага, уже рыдает. Давай, проси прощения!