— Сейчас проверю, как учили. Танцуйте.
Сигрид ударила по горшку раскрытой ладонью, и тот откликнулся. Рассыпался горстью гороха, застучал каплями дождя, выбивая безумный ритм.
И девушка услышала за частой сухой дробью знакомый пульс жихи.
— Танцуй, — повторила ротная, глядя в упор на Альдис, пока руки Сигрид порхали бабочками над глиняной поверхностью.
Все правильно — она крайняя справа, значит, ей и надлежит вести цепочку.
Девушка сделала шаг, другой. Руки сами потянулись вверх. Хлопок на сильную долю. Еще шаг.
Она скорее почувствовала, чем увидела, как за ней потянулась цепочка. Шаг. Еще шаг. Взяться за руки — ладонь Сольвейг горяча, как маленькое солнце. Поклон, три хлопка.
Барабан в руках Сигрид пел. Он приказывал, повелевал, тянул вперед. Ритм поселился в венах, отдаваясь в висках с током крови. Тело больше не принадлежит Альдис. Ноги сами делают прыжок, руки соединяются для хлопка…
Впереди костер. Обойти посолонь.
Не было прошлого, не было будущего. Вся жизнь сжалась в крохотный, не больше игольного ушка, миг «здесь-и-сейчас». Здесь и сейчас Альдис танцует, здесь и сейчас ведет цепочку, здесь и сейчас живет.
Тлен — смеялся барабан. Прошлое — тлен, будущее — туман. Будь здесь. Будь сейчас. Иди за мной.
Шаг. Прыжок. Поклон. Рука Сольвейг.
Блики пламени освещали изуродованную половину лица Сигрид, превращая женщину в изваяние жестокой древней богини. Неутомимые пальцы гладили и били тугую кожу.
Танцуй — смеялся барабан. Танцуй, пока можешь…
Едва ли кто-то из танцоров смог бы сказать, сколько прошло времени. Час? Три? Минуты спеленались в тугой кокон, вне которого само понятие «время» теряло смысл. Ночь. Алые жаркие угли на месте былых костров. Утоптанная земля под ногами и сухой отрывистый голос барабана.
Шаг. Еще шаг.
Руки, ноги, веки налились свинцовой тяжестью. Сейчас бы упасть, закрыть глаза…
Не сметь! — ругался барабан. Нет, нет, нет. Танцуй, пока можешь. Иди, пока дышешь. Дальше, дальше, дальше…
— Не могу больше! — всхлипнул кто-то за спиной.
— Можешь, — голос Сигрид. — Танцуй!
Хлопок. Взяться за руки.
— Я разочарован, — сказал отец, и лицо его выразило усталое отвращение. — Ты опозорила меня и весь наш род.
— Это неправда!
— Уничтожила все, что мы строили годами, предала свою страну.
— Папа!
— Иного и не стоило ожидать. Ты же женщина.
Он отвернулся, сделал два шага и почти сразу скрылся в раскинувшем повсюду свои щупальца белесо-сером тумане.
— Папа, подожди! Папа, послушай!
Она рванулась за ним, захлебнулась криком, продралась сквозь влажную серую паутину только для того, чтобы провалиться по пояс в черную жижу.
Еще шаг по пояс в грязи. Второй шаг. На третьем нога не встретила опоры, девушка потеряла равновесие и ухнула в трясину.