— Красивой бабе об этом думать ни к чему!
— Красивой, говоришь? — в ее обнаженных глазах вдруг блеснул холодок. — А хочешь, я с тобой буду жить в горах, в лесу, в пустыне — где скажешь? За одну только еду — рабой буду… По крайней мере два года!
— Почему только два? — настороженно спросил Алик и плеснул в фужер из непочатой бутылки.
— Через два года дети пойдут в школу и придется вернуться в город… Но к тому времени, может быть, Анка освободится.
— Заманчиво, — опять выпил Алик, крякнул, снял с блюдца дымящийся окурок. — Так может, прямо сейчас и начнем обмен женами? — нетрезво рассмеялся и почувствовал, как от этой шутки Фаю покоробило. Она брезгливо вздрогнула, опустив глаза и, бледнея, выговорила:
— Условие есть… Убей Сергея!
Дым сигареты стал поперек горла, и Алик кашлянул:
— Ну, ниче себе, кхе-кхе… Колония Разума.
Лицо Фаи обострилось, глаза сузились, в них блеснула ненависть:
— Пять лет в нищете… Он ведь больше ста рублей никогда не зарабатывал, да еще алименты первой жене платил — там тоже двое. И вот опять нашел единственную и любимую, которая его полностью понимает. Бросит и ее. Он — вурдалак, он — опасен, хотя бы ради той, ради третьей, ты должен убить его…
— Таньку что ли нашел?
— Да какую Таньку? Нужен он Таньке: будто она не знает, какая это сволочь!
— Фая уронила голову на руки, и плечи ее затряслись. Она резко встала, закрыв лицо руками, вышла. Алик остался один, полупротрезвевший. Праздник был испорчен. Он лихорадочно соображал, что ответить и вообще, что делать.
Фая вошла. Чуть покрасневшие глаза ее были сухими, спокойными и грустными. Она села, жалко улыбнулась.
— Что, боишься, лесной человек?
Алик пожал плечами, не глядя на нее.
— Расстрельная статья… Ну, да закон-то обойти проще, чем самого себя… Не понимаешь ты, что говоришь. Человек — не баран…
Фая молчала. Пауза становилась неловкой. Алик принужденно хохотнул:
— Плюнь на него. Иди ко мне: полторы сотни в месяц обещаю. Продукты бесплатно, любовь по согласию. А что? Из ребятишек охотников сделаю… У меня бабе работы всего ничего — жратву сготовить да постирать… А что? Дом построю не хуже вашего…
Фая отодвинула свой фужер. Алик понял, что разговор закончен, поднялся, расталкивая по карманам бутылки.
— Глупые вы, городские, совсем башка не варит, что такое кровь… Курей и то за вас «дядя» режет. А туда же. Насмотрелись тут дурацких кин по телеку, — он заткнул недопитую бутылку хлебной коркой и тихо притворил за собой дверь.
Потом он пил с каким-то бичом за сараями, неподалеку от Фаиного дома. Здесь их взяла «побирушка». Менты попались знакомые, усадили его с шутками, предлагали отпустить, если уплатит выкуп. Но Алик, доброй волей отдав им непочатую бутылку, решил переночевать в вытрезвителе: очень уж не хотелось идти в контору. На другой день, слегка опохмелившись пивом, он закупил продукты и отправился на свой участок — будь что будет! «Вдруг цела избушка», — маялся всю дорогу, будто на родину возвращался. Много курил. Проехали последнее село. Замелькали знакомые места.
Впереди на дороге маячила фигура человека. Пешехода в этих местах встретишь редко и почти наверняка это русский. Машина притормозила. Человек обернулся.
— Богутек! — закричал Алик, высунувшись из кабины. И шоферу: — Стой!
— Здорово, Богутек, друг! Первый раз вижу киргиза пешим. Разучился, что ли ездить верхом?
— Лошадь сбежал к леснику! — хмуро ответил чабан, забираясь в кабину.
— Из гостей идешь, подпитой конечно? — радостно скалился Алик.
— Из гостей!
На другом берегу реки, там, где было поле, вырос аккуратный домик и длинный низкий сарай. Казахам хоть руки выверни, они так красиво не построят.
— Что за кошара? — удивленно таращась, указал пальцем Алик. — Чья?