— Чо их заворачивать? Я так все унесу: за пазуху две затолкаю и вперед с твоей кошелкой в зубах.
Фая опять смущенно оглянулась и сказала приглушенно:
— Алик, я не могу идти рядом с мужчиной, у которого из всех карманов торчит стеклопосуда. Да еще бормотуха.
— Ну, интеллигенция! — нехотя стал заворачивать он свои бутылки. — Как живете-то… Детишки, муж, все нормально? Колонию бросили?
— Пришлось! — насмешливо и строго взглянула на него Фая и шагнула к выходу. С сумками в руках он двинулся следом. Что-то очень не понравилось Алику в ее мимолетном взгляде. «Завлекут как волка в кружало и пришьют за свою планташку», — с тоской подумал он, понимая, что не сможет вот так посреди улицы бросить ее сумку и убежать. А Фая, распрямившись после ноши, с прямой как у балерины спинкой, с чуть приподнятыми плечиками, с вытянутой шейкой, урожденная горожанка, летела в нескольких шагах впереди. Чуть выбрались они в относительно безлюдное место, свернув в тихую улочку с опадающей золотистой листвой тополей, она обернулась и приблизилась.
— Дети в порядке! — сказала, будто Алик только что задал вопрос. — А Сергей нас бросил… Ты молодец, конечно, всех заставил показать свое истинное лицо…
Ну вот, мы почти пришли.
На тополях нагло и безбоязненно расселись жирные городские вороны: в лесу они никогда бы не подпустили людей так близко. Окруженный каменными многоэтажками и состарившимися деревьями, в тупике стоял древний двухэтажный дом, обшитый черными досками, жалкий и ветхий среди гигантов. Фая, не спрашивая, желает ли Алик заходить к ней, позвенела ключом и открыла дверь.
Он поставил сумки в простенькой, но чистой прихожей и облегченно распрямился.
— Дети у матери. Проходи, будем ужинать! — скомандовала она, кивнув на распахнутую высокую дверь в узкую комнату с окном во всю стену. Когда-то это был просторный балкон.
Алик сел за круглый стол. Фая долго не появлялась, позвякивая посудой где-то в глубине квартиры. Он содрал зубами пластиковую пробку с бутылки, сдул пыль с вазы для цветов. Налил в нее и выпил.
Фая вошла с закуской на подносе. Она была теперь в тонком спортивном костюме, подчеркивающем стройную фигуру, с распущенными по плечам волосами и без очков. Такой Алик и запомнил ее во время праздника весной.
— Я уже выпил, — ухмыльнулся он. — Жабры высохли, не дождался.
Она терпеливо кивнула, улыбнулась одними глазами, расставила фужеры, села, подперев подбородок кулачком. Каштановая волна волос заструилась по руке к локтю. Алик растерялся под ее спокойным, оценивающим взглядом, наполнил фужеры. Она лишь коснулась стекла губами, он же снова осушил свой до дна и почувствовал, как теплая волна хмеля ласково обволокла его и жизнь стала праздничной. Он насмешливо посмотрел через стол.
— Курить можно?
Фая подвинула ему блюдце вместо пепельницы.
— Из наших никого не встречал, как они? — спросила она.
— Так я же там не был с тех самых пор, как мы виделись в последний раз! — удивился Алик. — Два месяца с бичами воевал. В глаза бы их не видел. В контору идти не хочется.
— Так ты совсем ничего не знаешь? — будто даже обрадовалась Фая.
— Ну, может быть, только кое-что! — пожал плечами Алик.
— Там такое началось сразу после твоего исчезновения. Муженек мой тайком набил рюкзак и сбежал с Танькой, бросив детей. Малик бился в истерике и кричал:
«В гробу я видел ваши русские пляски с голыми задницами, вернусь в город, обрежусь, язык выучу — мусульманский мир поможет нам!..»
— Анна как?
— Анюта как всегда, на другой бок перевернулась, укололась и дела ей ни до чего нет. Ну и докололась. В Ташкенте сейчас твоя Анюта на принудительном лечении.
Алик срезал пробку со второй бутылки.
— Может быть хватит, а то упадешь? — обеспокоенно спросила Фая.
— Сергей теперь с Танькой живет? — спросил он, криво усмехаясь.
— Если бы так, — вздохнула Фая и опустила большие и беззащитные без очков глаза. — Алик, у тебя такая необычная жизнь, — сказала дрогнувшим вдруг голосом, — неужели тебе никогда не приходилось убивать людей?
Он не растерялся от странного вопроса и внимательно посмотрел на нее.
Медленно стряхнул пепел с сигареты, членораздельно выговаривая: