— Мне хочется познакомить вас с дедкой Прохором! — ответила она. — Кстати, я сама хочу повидать его. Я очень люблю сидеть у него и слушать его рассказы о старых-старых людях, когда жизнь была нехитрая, светлая и понятная. Не то, что теперь…
— Вы разве не любите теперешней жизни? — удивился Брянцев. — Вы знаете культурную жизнь, встречаете воспитанных и образованных людей, тонко чувствующих и все знающих.
Девушка промолчала.
С дороги они свернули на тропинку и вошли в лес. Здесь было почти совсем темно. Непрозрачные сумерки сгустились под деревьями и поднимались все выше и выше. Между стволами виднелась красная полоска зари, а выше кое-где уже загорались звезды.
На лесной прогалине блеснул огонь в окне маленькой избушки, крытой почерневшей соломой и покосившейся.
Черные ели стояли кругом, а высокая трава поднималась до самого окна.
Девушка постучалась в дверь и позвала:
— Дедушка Прохор! Это я — Лида — из усадьбы.
— Заходи, милая, заходи! — откликнулся ей старческий голос. — Сейчас отомкну.
Послышались тяжелые шаги в сенях, и дверь со скрипом открылась.
— Да ты никак не одна? — спросил старик.
— Я с гостем нашим! С Владимиром Петровичем Брянцевым, — сказала девушка. — Познакомить с тобой, дедушка, его привела…
Когда они вошли в избу, художник увидел маленького, сгорбленного старичка, напоминающего монаха. Длинные, совсем седые волосы падали на плечи, черный ременный пояс перетягивал черную рубаху. Сухое, желтое, почти прозрачное лицо с тонким и горбатым носом и блестящими глазами, казалось, сошло с древних икон.
— Так это и есть твой гость?.. Брянцев, говоришь ты?
— Да! — прервала его Лидия Федоровна. — Это — художник, который расписал новую церковь после пожара…
— Доброе, настоящее дело! — кивнул головой Прохор.
— А только какой же Брянцев? Уж не Петра ли Максимовича сынок? Жив ли он, родимый?
Говоря это, старик сощурил глаза и, прикрыв их от света лампы рукой, приблизился к художнику.
— Да, дедушка! — ответил Брянцев. — Петр Максимович — отец мне, да умер он уж давно…
— Царствие Небесное ему! — перекрестился старик. — Отцом он был нам, душу приял он добрую и праведную от Максима Павловича. Обоих знал я, обоих любил… И вот Господь порадовал на старости! Сынка его довелось-таки повидать.
— Меня не помнишь, дедушка? — спросил художник. — Маленький был, когда бросили мы Залужье. Володей звали…
— Где ж упомнить? — ответил Прохор. — А зачем, родимый, сюда вернулся?
— Заскучал, дедушка! — сказал Брянцев. — Заскучал и приехал. Потянуло меня в ваше болото, как волка в лес!
— Судьба, родимый! — поднял палец кверху старик. — От нее не уйдешь. Это на роду у тебя, Владимир Петрович, было написано.
— Что за судьба? — усмехнулся Брянцев. — Бросало, кидало меня по белу свету, дедушка, мяло, било и ломало!
— А вот — на, поди, и не сломило! — оживился Прохор.
— А других раз ударит, да и на дно. Ты — ничего, выплывешь, родный! За добро дедово да отчее сыну на веку счастие положено.
— Уж не хочешь ли ты, дедушка, погадать мне? — улыбнулся художник, а в его голосе зазвучала насмешка.
Старик не обиделся. Он подошел к печке и сел на скамейку.
— Почто гадать? — сказал, пожав плечами. — Почто, коли и так все знаю?