— Помню! — вырвалось у нее. — Я помнила об этом всю жизнь и не разменялась, не пала ни разу…
— А теперь?! — спросил он и разразился злобным смехом. — Вы смеетесь надо мной! Княжна Туровская поет перед пьяной, распущенной публикой «Эльдорадо»!..
Он с силой сжал свои руки так, что пальцы хрустнули.
— Прихоти и капризы толкают вас в пропасть, — угрюмо взглянув на нее, сказал Рощин.
— Это не прихоть, Сергей Анатольевич! — шепнула княжна. — Мне нечего есть…
У него занялось дыхание и кровь ударила в голову.
— Нечего есть?! Вам? Вы были так богаты… — бросал он короткие, тревожные вопросы.
— Была… — ответила упавшим голосом певица. — А теперь… пою в «Эльдорадо»…
Рощин молчал, охваченный вихрем воспоминаний и впечатлений, отравленный горечью ее голоса.
— Вы меня осудите за это, — зябко передернув плечами, сказала она, — я знаю! Для вас непонятен этот путь. «Есть другие способы заработка!» — скажете вы. О! я знаю… Но они не для меня. Я ничего не умею. Умею только петь… и вот… пою.
Он весь съежился и чувствовал, как по его обнаженным нервам больно бьют ее простые, жутко-понятные слова. Рощин долго не мог оправиться и молчал.
— Молчите?! — засмеялась она злым, колючим смехом. — Молчите? Мне, быть может, придется еще и продаваться скоро! Да! Да! Продаваться… Или вы думаете, что мне лучше умереть, чем унижаться до подмостков «Эльдорадо»?!
В голосе ее зазвучал вызов.
Рощин взглянул в ее серые, давно забытые глаза, и из них глянули на него презрение и холодная ненависть.
Он остановил извозчика, сошел с пролетки и, поднимая шляпу, сказал:
— Да, вам лучше умереть!
Через минуту он скрылся за углом большого дома…
Княжна Туровская знает, что делает.
Она разделась. Написала несколько писем: среди них одно к графу, другое к Рощину.
Лицо княжны бледно, но спокойно. Глаза холодно мерцают под суровыми, грозными бровями.
Открыла шкатулку и вынула револьвер.
«Вам лучше умереть»! — вспомнилась ей фраза.
— Ха-ха-ха! — неожиданно весело засмеялась княжна. — Он думает, что умереть труднее, чем жить так, как живу я…
Рука певицы потянулась к револьверу и еще ближе и суровее сдвинулись брови, образовав грозную поперечную складку на лбу.
— Барыня! — раздался шепот за дверью. — Барыня…
— Аннушка, это вы? Что случилось? — спросила княжна и набросила на револьвер платок.
— У Ниночки-то будто жар! Уж не простудилась ли она, прости Господи? — шептала перепуганная Аннушка.
Через несколько минут княжна вернулась в гостиную и говорила горничной:
— Да, жар есть! Ну, ничего! Заработаю побольше, научусь новые песни петь, и поедем на дачу. Плохо детям жить летом в городе… Только вы, Аннушка, не говорите Ниночке, где я пою. Не надо! Пусть она не знает…
Когда горничная ушла, княжна спрятала револьвер в шкатулку и в мелкие клочки разорвала все письма.