Здесь должна быть я: читать начало книги онлайн

В конце концов бабушка стала закрывать Дэ на огороде. Дэ носилась там так, словно в нее вселился собачий дьявол, ломала кусты с последними осенними помидорами и баклажанами и доводила до обморока кур, которые гуляли на выделенном им клочке, огороженном сеткой. Поэтому когда я переселилась в свой домик, я не взяла с собой Дэ. Во-первых, потому что я была на нее обижена. А во-вторых, потому что она стала совершенно ненормальной. Не знаю, может, это из-за искусственных добавок, которые кладут в колбасу? Тех, которые делают ее розовой и колбасной. Вы не задумывались? Может, и некоторые люди от того такие странные, что слишком много колбасы едят?

7. Здесь должен быть крест на самостоятельности

Я уже две недели жила в собственном домике, когда обнаружила, что боюсь ямы под персиком. Дэ прыгает через яму изящно и без заминки, а я вообще прыгнуть не могу. И не потому, что яма такая уж широкая, а потому что когда я стою на краю и мне нужно на мгновение лишить свое тело всякой опоры и отправить в полет над черным провалом, внутри у меня что-то натягивается и стекленеет. Какие-то струны, тянущиеся из горла через живот в ноги. И эти струны сбивают мое размеренное дыхание и мешают мне свободно и расслабленно двигаться. Одинокая скиталица, бледнеющая при виде маленькой ямки. Ха.

Терпеть этот стыд было никак нельзя. Поэтому я взяла у папы на полке рулетку и замерила ширину ямы. Потом отложила отрезок такой же длины на дорожке и стала прыгать. Я могла преодолеть отрезок с места, а если чуть-чуть разбегалась, то прыгала со значительным запасом. Стало быть, никаких естественных причин бояться ямы у меня не было.

Я снова вернулась к яме. Она была почти прямоугольной формы. Сначала стала прыгать рядом с ней, потом с самого края. Почему-то с края ямы решиться было легче. А потом через центр. Главное было поменьше готовиться и ничего не обдумывать, а сразу заносить ногу, не оставляя телу выбора. И скоро я так наупражнялась, что решилась на новый трюк: забраться на стену пристройки, она в том месте была мне чуть выше колена, и оттуда сигануть через яму в длину. И, представьте себе, забралась и без заминки удачно сиганула. Первые пять раз. А на шестой запуталась в папиной педантичности. Вы же помните, что вся стройка была окружена тонкими капроновыми веревками, на которые должны были равняться кирпичи? Одна такая веревка исподтишка подобралась к моей шее, и когда я оттолкнулась и взлетела, резко осадила мой грациозный прыжок. Я, пытаясь высвободиться, неловко затрепыхалась и рухнула на дно ямы, словно зверь, провалившийся в ловушку. Хотя, если честно, я никогда не видела зверя в ловушке (если не считать мышонка в мышеловке, которого было очень жалко), я только читала об этом. А папа книгам о защите крепостей и охоте на мамонтов, предпочитал книги по строительству. Так что на дне ямы меня встретили только грязь и торчащие корни, о которые я оцарапала ноги, а не острые колья или крокодилы.

Используя корни я вылезла из ямы и побежала в дом. Папа мне еще в раннем детстве объяснил, как важно, когда поранился, не рыдать, а быстрее обрабатывать рану. Потому что страшна вовсе не минутная боль, а микробы, которые воспользовавшись твоим промедлением целыми стаями ныряют в рану и вызывают столбняк или заражение крови. А от этого можно даже умереть. Ранилась я часто, поэтому технология была хорошо отработана. У меня была выданная папой бутылочка со спиртом и комок ваты. Мажешь и дуешь, чтобы не щипало. И вот я коснулась проспиртованной ватой красного следа от тонкого крепкого капрона и взвыла от боли. Потому что как не извернись, нет никакой возможности дуть на собственную шею, понимаете? Разве что у тебя есть хобот как у мамонта.

Но ведь столбняк тоже никому не хочется. Так что я схватила вентилятор, включила его на полную мощность, и сев в потоке воздуха, стала обрабатывать красный порез, разделивший мою шею надвое. Как будто я недосвергнутая королева, которую пытались гильотинировать, и уже немного начали. Но вовремя прискакали гвардейцы и спасли монархию. К этому моменту рядом со мной уже ахала бабушка, но я не дала ей меня отвлечь и позволить микробам резвиться и кувыркаться в моей ране.

На следующий день порез припух, и когда я пришла в школу, привлек к себе очень много внимания. Особенно он почему-то впечатлил нашу учительницу. Вообще-то я и раньше постоянно ходила в ссадинах, синяках и царапинах, но это никого не интересовало. А тут учительница устроила мне целый допрос. На голове у нее были смешные овечьи колечки, в них тонули дужки круглых очков. Она встряхивала этими колечками, смотрела из-за очков не то чтобы даже испуганно, а так, словно на ее глазах совершается нечто возмутительное. Хорошо бы она так смотрела, когда на перемене невменяемый Серый своими длинными паучьими ручищами ни за что ни про что кого-нибудь душит. Но в эти моменты она почему-то всегда была занята своими делами.

Так что я довольно сухо объяснила ей, что волноваться нечего, рана тщательно обработана. Но учительница – ее звали Светлана Михайловна – стала зачем-то задавать вопросы, к делу не относящиеся. Например, спросила о дедушке, с которым успела познакомиться. Пришлось посвящать ее в наши семейные дела. Она хотела поговорить с бабушкой и я ей пообещала, хотя, если честно, понимала, что приход бабушки в школу – событие крайне маловероятное.

В общем, мне надо было уже тогда сообразить что к чему и прикрыть шею шарфом. Но я шарфов терпеть не могла, мне всегда казалось, что они пытаются меня задушить. И вечером, во время выдачи горячего пайка, мою, к тому моменту уже багрово-синюю отметину увидела Васильевна. Она меня даже слушать не стала толком, а сразу побежала телеграфировать маме. «Ваша Катя чуть не повесилась, срочно прилетайте». Не знаю, о чем она при этом думала. По слухам, мама действительно пыталась прилететь, но достать билет на самолет было никак невозможно: ни за деньги, ни через знакомых. А летать просто так, без самолета, мама не умела. Этого даже я не умела, хотя потратила на тренировки сотни часов, прыгая с высоких перекладин лестницы, и стараясь силой мысли придать своему телу невесомость. Говорят, мама плакала и второй раз в жизни орала на папу, а не наоборот. (Первый раз был, когда папа заверил маму, что превосходно укрепил люстру, а через несколько минут люстра со звоном рухнула в сантиметре от старшей сестры).

А вечером следующего дня появилась бабушка Роза. Мамина мама, которая жила на самом краю города в маленьком райончике под холмом, поросшим боярышником. Перед тем как вызвать дедушку из Минусинска, мама просила бабушку Розу пожить с нами. Но бабушка тогда сказала, что жить в одном доме с «Любкой», как она называла папину маму, она не станет и дня.

Бабушка Роза вкатилась в калитку, оттеснив к бетонным блокам открывшую ей «Любку», и с самого порога, даже толком не поздоровавшись, принялась пересыпать бранью Овсянникова. Она всегда говорила о дедушке, своем бывшем муже, только по фамилии и только в ругательном тоне. Однажды мама при ней предположила, что мой вздернутый птичий нос, видимо, дедушкин. И баба Роза тут же принялась расписывать какой отвратительный, уродливый нос у Овсянникова и что мой нос, да что там нос, вся я, – мы в принципе не можем иметь с Овсянниковым ничего общего!

Баба Роза, в отличии от бабы Любы, была круглотелой и круглолицей, похожей на матрешку, но при этом удивительно проворной и энергичной. Она любила нарядные кофточки с розочками и довольно глубокими вырезами, чтобы в эти вырезы укладывать жемчужные бусы, и от нее всегда пахло духами. Голос у бабы Розы был глубокий и бархатный, даже когда она ругалась можно было заслушаться. А ругаться бабушка Роза любила. Вот и сейчас она туда-сюда каталась по двору, брезгливо выуживая из многочисленных тазиков мое белье, и закончив раскатывать в тонкий пласт Овсянникова перекинулась на Любку. «Да как так можно, развела тут гниль!». А баба Люба, безуспешно пытавшаяся поспеть за ней и чем-нибудь помочь, с отчаянием в голосе отвечала: «ой, да коли ж мени всё цэ було робыты?!». Потому что баба Люба была с Украины и плохо знала русский, а когда волновалась, забывала его вовсе.

– Так а шо ж ты вэсь дэнь робыла, коли ты даже собаку ковбасою кормишь?! – смешно передразнивала ее баба Роза. Особенно веселила меня ковбаса. Такая колбаса для ковбоев.

Бабе Розе, как и дедушке, не понравилось всё. И что в огороде из-за бурьяна скоро деревьев не будет видно, и что у Дэ ребра торчат, и грязь, и ребенка едва не угробили. А в дом она даже заходить побоялась, сказала что на улице подождет, пока я соберу свои вещи. Я в глубине души подозревала, что бабушка Люба меня любила и не хотела, чтобы меня забирали. Когда мы только начинали жить втроем – она, я и Дэ, и я еще не перебралась в свой домик, бабушка очень старалась мне угодить и однажды даже принесла мне завтрак в постель: рис, политый сгущенкой, и чай, всё это на расписном подносе. Было часов двенадцать – я училась во вторую смену. Есть в постели мне не очень понравилось, потому что я привыкла по утрам до завтрака выполнять обязательный моцион: сначала тщательно умываться, а потом расчесывать волосы по специальному методу. Я в то время носила две косички. Сделать ровный пробор самой себе сложно. Поэтому я никогда не расплетала обе косички сразу, а каждую половину волос расчесывала по отдельности. Еще мне не понравился бабушкин чай, похоже было, что она долила кипятка в жмых от вчерашней заварки. Но главное было не в этом. Главное, что у меня возникло такое чувство, будто она подлизывается. Подлизывается, а сама жаловалась на маму папе. Я слышала в прошлом году, когда мы были в отпуске. Рассказывала папе разные небылицы, будто мама специально потоптала клубнику. А мама ничего никогда не топтала, наоборот, она была знаменитый в нашем северном городе растениевод, у нее однажды даже зацвел алоэ и все приходили к нам смотреть.

Так что идя с бабушкой Розой через весь город в ее дом под холмом, я даже немного радовалась, что бабе Любе досталось. А вот бросать свой домик было жалко. Жалко вечеров при масляной лампе и этого странного чувства заброшенности, которое усиливается, когда мерзнешь, и становится приятным, когда укутаешься в мягкое одеяло и смотришь на вздрагивающий, словно ему тоже холодно, огонек. А еще было немного жалко вкусных чебуреков. Потому что кто его знает как там, у бабушки Розы, будут кормить…

8. Здесь должна быть летучая мышь

Дом, где жила бабушка Роза, был необыкновенным. Во-первых, из-за цветов. Хотя он был многоквартирным, перед его окнами был разбит пышный палисадник, на котором круглый год что-нибудь ярко цвело. По сторонам от крыльца лежали две старые автомобильные покрышки, наполненные землей, и из них торчали разноцветные ромашки, как в сказке про цветик-семицветик. И никогда ни в палисаднике, ни в покрышках нельзя было найти ни одной сорной травинки. Но и садовника, который ухаживал за растениями, я тоже ни разу не видела. Словно в этом доме и в этом дворе все совершалось по волшебству.

В середине двора стояла большая деревянная беседка со столом и лавками. Там взрослые вечно во что-нибудь играли. Или в шахматы, или в шашки, или в домино. В нашем северном доме тоже был двор, и там тоже были столик и лавочки. Но там играли только мы, дети. Чаще всего в магазин мороженого, которое делали из снега, посыпая сверху «шоколадным» песком.

Все в бабушкином доме знали друг друга, здоровались, и ходили к друг другу в гости, словно были большой семьей.

А еще холм. К нему вела тесная тропинка, зажатая кустами, вьюном и диким виноградом. Вечером, когда осеннее солнце медленно сползало с неба, холм за домом начинал светиться. И из этого мягкого желтого колдовского свечения, выступали черные суковатые шеи боярышника и можно было разглядеть ярко-красные, перезревшие ягоды. Словно кусты боярышника специально украсили те же невидимые руки, что украшали двор.

В квартире у бабушки было несколько картин, а на них какие-то полуголые люди. Только одна картина была интересная. Там был громадный волк, немного похожий на мою Дэ, некрасивый Иван-царевич и девушка в необычном шлеме, украшенном драгоценными камнями. Иван-царевич тоже был в шлеме. Наверное, по правилам езды на волке это требовалось. Когда папа ездил на мотоцикле, он всегда надевал шлем. А еще у Ивана-царевича почему-то была огромная серьга в ухе, как у цыгана из «Неуловимых мстителей». И его меч как-то странно парил в воздухе, как будто это был не тяжелый богатырский булат, а пластмассовый меч из «Детского мира», выкрашенный золотой краской. Но все-равно картина была красивая и я ее подолгу разглядывала.

Спала я на высокой кровати с множеством мягких перин, как королевская особа из сказки. Подушка тоже была большая и мягкая, перед сном бабушка ее взбивала, а после сна положено было аккуратно направить ее одним ухом в потолок и получившуюся пирамидку накрыть кружевной накидкой. Раньше на этой кровати спала тетя Аня, мамина младшая сестра, но теперь она вышла замуж и жила у мужа.

Бабушка готовила диковинные блюда, например, блинчики с киселем или вареники с капустой, каждый день провожала меня в школу, потому что идти надо было почти целый час, а по субботам мы с ней вместе смотрели передачи про животных.

В квартире мне разрешалось лазить во все шкафы, хотя вначале я не могла в это поверить и исследовала пространство тайком. Потому что в нашей северной квартире каждый шкафчик был к кому-то приписан, большинство числилось за папой. В папины шкафы, как и в шкафы сестры, мне совать нос официально воспрещалось.

В шкафах я обнаружила очень много рисунков. Все они остались от тети Ани, которая любила рисовать. Многие рисунки напоминали картины на стенах – на них тоже были какие-то полуголые люди, в основном женщины. Но попадались и пейзажи, пейзажи мне нравились больше. А однажды я нашла самодельную карточную колоду. Вообще карточных колод в квартире было много: и бабушка и тетя Аня гадали на картах. Но эта была особенная. Дамы на ней были изображены в виде русалок с зелеными рыбьими хвостами, длинными распущенными волосами и большими обнаженными грудями. Одна русалка – брюнетка, одна – шатенка, одна рыжая и одна блондинка. Валеты в виде вампиров с торчащими изо рта окровавленными клыками. Короли в виде сатиров с рожками и поросшими шерстью звериными копытами. Карты эти отличались от картин на стенах. Картины по сравнению с ними были холодными. А карты как будто что-то излучали, что-то непонятное, дикое, но очень притягательное.

Облазив шкафы, я принялась за бабушкину библиотеку. Точнее, библиотека была Аниной и книг насчитывала не больше ста, у нас дома одних словарей, кажется, было больше. А тут словаря не было ни одного, и все книги были про вампиров! Я попробовала читать одну, другую и обнаружила ужасное – я типичная потенциальная жертва вампира! Понимаете, все, к кому приходили ночью пить кровь, были белокожими девушками с просвечивающими голубыми жилками. И все они спали на высоких белых кроватях с кучей перин и балдахином. Над моей тоже было что-то вроде балдахина. А про кожу я вообще молчу!

Я почувствовала как надо мной нависает рок. Меня не столько пугало, что кто-то придет и выпьет мою кровь, сколько то, что я проснусь ночью и внезапно увижу склонившееся надо мной страшное лицо с кровавыми клыками. Теперь я начинала понимать, почему тетя Аня так поспешно вышла замуж и сразу уехала к мужу, несмотря на то, что человек этот, со слов бабушки, был лодырь и пьяница и найти мужа хуже было сложно.

Но я выйти замуж не могла, так что приходилось лежать по ночам и прислушиваться, не крадется ли через комнату вампир, не шелестят ли крылья летучей мыши. В комнате, отделенной от моего аппендикса занавесками, спала бабушка и вообще-то мне казалось, что если бабушка проснется и увидит в своей квартире вампира, то ему несдобровать. Потому что это вам не средневековый замок с пугливыми мужчинами в жабо и кружевах и анемичными девицами в хроническом обмороке, которые в редкие минуты ясного сознания с трудом поднимают собственные платья. Бабушка кроме змей ничего не боялась. Ее мама была кубанская казачка, а папа – революционер. От одной бабушкиной ругани у вампира пропал бы аппетит на ближайшую неделю. А ведь она еще могла взяться за оружие. Подозреваю, что после удара массивной хрустальной вазой, которая словно специально для обороны стояла на столике возле бабушкиного дивана, вампиру весь оставшийся век пришлось бы есть из бутылочки для младенцев. А кроме вазы был еще целый сервант. Одна проблема – бабушка очень крепко спала. Так что в лунные ночи я старалась следить не лезет ли с балкона вампир, чтобы в случае чего предупредить бабушку.

Бабушка по утрам очень удивлялась, почему я такая бледная и не выспавшаяся, если ложимся мы вовремя? Однажды, когда во время своей ночной вахты я очередной раз не удержалась и уснула, мне приснилось что в углу комнаты под потолком черная дыра, ведущая в другой мир. И оттуда сначала спускаются пухлые ноги в старомодных белых панталонах с кружавчиками, а потом вылезает целая вампирша с лицом крестовой дамы с Аниной самодельной карточной колоды. Во сне я так громко кричала, что разбудила бабушку. Утром она об этом вспомнила и устроила дознание. Пришлось пересказать ей свой сон. Бабушка отреагировала странно. Вместо того, чтобы сказать, что вампиров не существует, а в книгах пишут выдумки, она спросила, знаю ли я, чего вампиры боятся. Потом она повела меня на балкон и отодвинула шторку, за которой хранились закрутки. Там, с обеих сторон от полки, были подвешены связки чеснока, который бабушка выращивала на даче. И в прихожей тоже, оказывается, была такая связка. Потому бабушка и спала так крепко, что знала, что ни один вампир к квартиру не сунется. Но если я все еще сомневаюсь, – предложила она, – мы можем повесить чеснок прямо у меня над кроватью. Хотя в этом нет никакой надобности – ведь рядом с моей кроватью висит распятие.